Липяги

Все тут: и дед Печенов, и Стахан, и сестрица моя, Мария. И все будто на десяток лет помолодели.

А Евдоким Кузьмич, крестный мой, тот и вовсе как на смотру. Разве что каски пожарной не хватает для полного парада.

Хворостянские мужики и того наряднее — им перед соседями прибедняться не к лицу: собрание-то в их клубе! У них и зал побольше, повместительней нашего.

Собрались, одним словом, ждут. Девки и ребята пересмеиваются, шушукаются. Старички покряхтывают, почесывают бороды. Кто самосадом запасся, те самокрутки смолят.

Бабы ругаются на курильщиков:

— Хватит вам. И без того хоть топор вешай!

— Ха-ха… Мы тебе, Таня, вентилятор со сцены от начальства умыкнем.

Посмеялись острословы и тотчас же затихли: на сцену начал президиум восходить. Человек двадцать их. Лесенка, что на сцену ведет, узкая, и они гуськом-гуськом, друг за дружкой, по очереди, взбирались на нее и растекались по сцене. Собравшиеся приглядывались к каждому из них. Все знали, что на отчетном собрании президиум вообще-то полагалось бы выбирать. Но поскольку собрание было не обычным, а скорее торжественным, то президиум согласовали раньше, в рабочем порядке. Никто против этого не возражал.

— О, концерт большой будет! — обронил кто-то из мужиков.

Я взглянул на сцену — и верно: сам начальник производственного управления поближе к дирижерскому пульту пробирается. Прошел, протиснулся, оглядел зал и — стук-стук — карандашиком по графину с водой.

— Внимание, товарищи!

Зал затих.

— Товарищи! — продолжал он. — Сегодня у вас, тружеников колхоза «Путь к коммунизму», необычное собрание. Есть мнение заслушать сначала отчет правления артели и доклад ревизионной комиссии. А потом уже поговорить о самом существенном. О том, как нам с вами жить дальше. Жить и далее так, как жили, или семимильными шагами будем двигаться вперед, к коммунизму… Ясно?

— Ясно!

— Тогда предоставляю слово товарищу Чеколдееву. Прошу, товарищ Чеколдеев.

Чеколдеев, председатель наш, сутулясь, пошел к трибуне. Это представительный человек — высокий, статный, с благородным лицом. Таких поискать у нас в Липягах. Председатель наш говорит не спеша, складно. При этом он левую руку кладет на трибуну, а правой всякие фортели перед носом своим выделывает. То машет ею вверх-вниз, то вперед ее протянет, потрясая.

Он и теперь не спешил. Разложил листки доклада, уперся левой рукой в фанерную трибуну и пошел и пошел.

По словам председателя выходило, что в нашем колхозе все гладко.

— Колхоз «Путь к коммунизму», — говорил Чеколдеев, — многоотраслевое, механизированное хозяйство. Как и у всякого хозяйства, у него есть определенные успехи и, скажем прямо, определенные недостатки.

И, уткнувшись в бумаги, председатель чуть ли не целый час, как у нас говорят, «докладал» о сдвигах и успехах. Сдвиги он относил за счет своего дальновидного руководства, а о недостатках сказал глухо, сославшись на неблагоприятные климатические условия.

Слушали председателя с прохладцей. Все доклады Чеколдеева походили друг на друга; понаслышались об этих успехах и сдвигах. И доклад ревизионной комиссии тоже слушали зевая. Кого не усыпит скучный набор цифр долгов и невозвращенных ссуд?

Только и оживился народ, когда объявили прения.

У нас в Липягах перерывов на собрании делать не принято. Прервешься, а потом — ищи-свищи! — никого не соберешь. Оттого у нас прения сразу же после докладов идут. А поскольку «докладать» коротко у нас не умеют, то к тому времени, когда настают прения, в клубе духота такая, что невмоготу. Поэтому все липяговцы убеждены, что прения — это от слова «преть». Как разопреют все, разморятся от духоты, так и настанет время открывать «пренья». С «преньев» никто не уйдет. Каждому интересно: кто что скажет?

Первым в прениях слова попросил Володяка Полунин. После отставки с поста председателя Володяка на некоторое время, как говорится, отошел от активной общественной деятельности. Преподавал в школе, и все. А теперь вроде бы снова стал активизироваться: на собраниях выступать, лекции о вреде религии читать и т. д.

Вышел на трибуну Полунин, приглядывается к залу, незаметно извлек из кармана бумажку с набросками речи, разгладил листок.

— Ишь нотки пристраивает, — заметил Авданя. — Сичас главная музыка начнется.

— Тс-ш-ш!.. — зашикали на Авданю бабы.

Володяка начал издалека, с истории. Он сказал, что с самых первых шагов преобразования деревни партия постоянно уделяла большое внимание укреплению колхозов опытными кадрами. Он сослался при этом на пример посылки на село двадцатипятитысячников. Он рассказал о первом председателе нашего колхоза — шахтере Чугунове, замечательном человеке и организаторе.

Покончив с историей, Володяка продолжал, многозначительно повысив голос:

— Товарищи! Исходя из собственного опыта, я знаю, какое огромное значение имеет личность председателя для подъема отстающего хозяйства. Можно сказать, что председатель — это все, товарищи! Липяговцы помнят, каких успехов достиг наш колхоз при моем личном руководстве… Не будем говорить о причинах, побудивших меня к уходу. Все знают их. Этой причиной, в частности, было объединение. После укрупнения во главе хозяйства встал товарищ Чеколдеев. Товарищ Чеколдеев имеет опыт, но надо прямо сказать, что он недостаточно общался с массами… Поэтому я, товарищи…

Говорит, словно глухарь токует. Не слышит, как в зале нарастает глухой шум:

— А-а-а!..

— Поэтому я, товарищи, приветствую решение вышестоящих организаций, направивших в наше отстающее хозяйство нового председателя.

— О-о-о!..

Не успел Володяка покинуть трибуну, как со всех сторон раздались возгласы:

— А Чеколдеева куда ж?

— Сколько было председателей, все разбежались! Предложение вношу: пусть Чеколдеев на ферме скотником поработает!

— Ха, заставишь его!

Председательствующий не переставая колотил карандашом по графину. Звон стекла в зале не был слышен. Вопросы и отдельные выкрики слились в сплошной шум. Один знал больше другого и начинал объяснять, тот возражал. Споры, выкрики, хлесткое словцо…

— Хформенная музыка! — радовался Авданя.

И верно: все это чем-то напоминало музыку.

Только, в отличие от настоящей музыки, тут каждый был сам себе музыкант и сам себе дирижер.

Председательствующий развел руками и с укоризной поглядел на Чеколдеева. Тот по праву хозяина поднялся из-за стола и тоже начал призывать колхозников к порядку. Теперь уж кричали со всех сторон: одни из зала, другие со сцены, из президиума:

— Тише, товарищи, давайте по порядку!..

— Кто хочет слова, прошу на трибуну!

А в ответ:

— А-а-а!..

— О-о-о!..

Наконец все поуспокоились, приутихли. Прения продолжались.

Колхозники, чтобы сказать слово, выходили «на народ» — к сцене, многие поднимались даже на трибуну. Не усидела и моя сестрица. Она покритиковать-то любит, но у себя, на ферме. А на трибуне я вижу ее чуть ли не впервой.

— Плохой пастух, — сказала она, — плохое и стадо. Чеколдеев плох, но и производственное управление виновато. Как приедут, в кабинете у председателя посидят и обратно в город, а чтоб к народу, на ферму, заглянуть, времени у них не хватает.