Лога

Шагая по берегу, Малышенко ловким движением лопаты расчищал путь в новом русле реки. Его черные глаза радостно искрились. Вода шла дальше и дальше по прорезу. Местами она останавливалась, скапливалась в виде небольших плесов, потом, перепрыгнув через препятствие, бойко устремлялась вперед.

Лога ожили. Зашевелился и скоробогатовский прииск. Принимая к себе первые потоки горной сестры, речка Безыменка радостно и ласково зашумела.

Скоробогатов вначале с тревогой следил за тем, как прибывает вода в Безыменке, но потом успокоился. Вспомнив насмешливые речи Маевского, он подумал: — «Нет, не дурак придумал это дело, а дурак сказал, что не будет толку».

В этот день он откупил у Маши весь «транспорт» целиком и приказал Телышкову отправить угощение в лога.

Старатели, удивляясь щедрости Скоробогатова, охотно приняли угощение, но Ахезин даже не пригубил. Он, как оплеванный, влез в свою изношенную качалку-одноколку и уехал на Глубокий.

Ушел август. Сухие осенние дни начали седеть по утрам тонким инеем. На логах становилось все оживленнее. Заслышав о появлении воды, старатели ринулись туда, чтобы использовать остаток теплого предзимья.

Гурьян недовольно ворчал:

— Прут на готовое-то! Сволочи!

На щеке его заметней и чаще играл желвак, а глаза злобно исподлобья глядели на старателей.

Малышенко же не сердился на людей, которые пользуются плодами его дум, бессонных ночей и его упорной работы.

— Хватит с тебя воды! — спокойно говорил он Гурьяну.

— Хватит, не хватит, а на чужой каравай рта не разевай. Больно расклались, как воры на ярмарке, к готовому-то… Небось, когда звали прорез делать, так только зубы скалили.

Суханов тоже негодовал на старателей. Он трижды подбегал к прорезу и переваливал канавку, которую прокрыл Степка Казанок, тщедушный, веснущатый, злобный и своенравный человек.

— Я те башку отсеку! — кричал Казанок, когда Суханов делал земляную перемычку.

И, грозно подняв лопату, шел к Суханову. Тогда Гурька Сошников бросал работу и бежал на выручку с топором в руках. Казанок отступал.

День ото дня взаимоотношения обострялись, росла злоба меж двумя группами старателей. Только спокойный Малышенко еще сдерживал их. Едва вспыхивала перебранка, он начинал уговаривать тех и других.

Одни смолкали, махнув рукой, уходили к себе в балаган, говоря:

— А ну их, пусть!

Другие пристыженно оправдывались:

— Мы-то не виноваты, что вы первые взялись за прорез.

Всех больше шумел, конечно, Казанок. Брызгая слюной, он изрыгал площадную брань.

«Свои» его останавливали:

— Да будет тебе лаяться!

А «враги» свирепо смотрели на него, судорожно сжимая кулаки:

— Эх, ты, шкет!.. Мымра подморенная.

Наконец, и Малышенко не выдержал. Он подошел к Казанку и внушительно сказал:

— Слушай, Степан, не зуди!.. Меня долго зудить, ну, а если раззудишь, тогда того…

Казанок от неожиданности опешил, попятился, но вдруг подскочил и звонко ударил Малышенко по лицу. Михайло густо покраснел и отошел прочь от Степки. Казанок, торжествуя, выпрямился и, схватив увесистый кол, бросился за Малышенко.

— Берегись! — крикнул кто-то.

Мгновенно Малышенко обернулся. Кол грозно повис над головой. Неуловимо быстро он взмахнул руками…. Казанок глухо охнул и мешком свалился на землю. Бледный Михайло стоял, обводя безумными глазами плотное кольцо людей.

— Убил… Захлестнул… — испуганно сказал кто-то.

— Переглушу всех! — злобно крикнул Малышенко. В глазах его точно закипела смола.

Толпа шарахнулась в стороны, а Михайло нетвердой походкой ушел к себе в балаган. Упав на нары вниз лицом, он зарыдал глухо, зажав голову в локти.

Костры в этот вечер горели тускло. Малышенко до утра пролежал без движения. Утром он сел верхом на лошадь и уехал в Подгорное.

XXV

Когда Скоробогатов узнал, что Малышенко посадили в тюрьму, он возмутился:

— Это за Казанка-то?.. Да за него только три пятницы молока не похлебать!

Он сейчас же приказал запрячь лошадь и отправился в Подгорное.

Первым долгом заехал к Маевскому.

После ухода Марии Петровны в доме Маевского жизнь заметно изменилась. Стало неуютно. Деловой, строгий тон исчез. В доме веяло чем-то легкомысленным, несерьезным.

Здесь часто собирались сомнительные люди. Со стола не сходили бутылки. Азартно играли в карты. Настя, измятая, напудренная, садилась к роялю и «тренькала». Не раз Скоробогатов заставал ее за этим занятием. Она наигрывала «чижика» и подпевала густым гортанным голосом. И всякий раз ему хотелось подойти и вышибить из-под Насти черный, на точеной ножке табурет. Вышибить так, чтобы Настя полетела вверх ногами…

И на этот раз у Маевского пили и спорили. За ломберным столом, окутанные сизым табачным дымом, играли в карты.

— У меня были пики, и я играл просто! — кричал Боярских — плотный, угловатый инженер. Он сердито хмурил сросшиеся на переносице черные брови и ерошил густые волосы.

В ответ скороговоркой пищал прилизанный хромой человечек в новом сюртуке — судебный следователь Рогожин:

— Вы мало играли, Кронид Захарыч! Вы должны были играть больше. За это вам и пишем на полку.

— На полку ему пишите! — кричал Маевский.

Как всегда, к вечеру он был «на взводе».

— Господа! Господа! Петр Максимович! К вам гость! — старался перекричать всех высокий, костлявый человек с мрачным лицом — прокурор Ануфриев.

Маевский взглянул на Скоробогатова и ответил:

— Ну, это свой, сам найдет, что ему нужно! Настя, прими гостя!.. А, да ну вас ко всем чертям! У меня были две червы и я вистовал.

Но появление Макара спутало игру. Гости с пьяным радушием усадили Скоробогатова за стол. Макар рассказал историю с Малышенко и спросил Маевского:

— Как быть теперь?..

— А тебе чего нужно?

— Мишку жаль — умный мужик. Выручить охота!

— Ну, вот и кстати, — здесь прокурор и следователь.

— Да отвяжитесь, ради бога! Дела эти наскучили, — капризно ответил следователь.

— А коли надо? — настойчиво сказал Скоробогатов.

— А коли надо, будьте любезны — в камеру.

Скоробогатову не понравился Рогожин, хотя он и не почувствовал насмешки. Глядя исподлобья, он сказал:

— Мне только слово от вас сорвать.