Лорд
Шрифт:
Полагаю понятно, что я выбрал.
Мне, как одарённому, ближе чистая магия и существа, похожие на людей. Или я хочу себя заставить в это поверить, так как смогу призывать себе на службу магов и архимагов?
«Или ты хочешь закрутить роман с красавицами эльфийками, — усмехнулся я про себя, вспомнив образы лучниц, диверсанток, магесс, жриц и прочих представительниц слабого пола ушастой расы. К слову, я так до конца и не понял, почему выбор пал на две противоположные расы. И почему среди второго варианта очень мало существ, кроме эльфов и полукровок с эльфийской кровью, а так же их близких родичей вроде дриад (феи, големы и оборотни — несколько другое. Они не основные, так сказать, существа Очага). Из-за того, что Источник в лесу? Так големы не имеют никакого отношения к магии природы и лесной расе. — Наверное, что-то мы с профессором перемудрили и не до конца
Для меня идеальным был бы призыв людей. Так я не создал бы большого охлаждения в отношениях между моими поданными и местным населением. Но, увы, увы. С эльфами могло ещё случиться вот что: из-за красоты женщин данной расы они были самым лакомым товаром у работорговцев. Как бы эльфы не мстили за похищения своих красавиц, но желающих заработать на ушастых рабынях и обладать ими не убавлялось. И потому мне не по себе становится, когда думаю, что подобное может случиться на Земле. Вроде как Прохор с Машей мне рассказали про полную отмену рабства в их мире ещё век назад, вот только что могут знать селяне из захолустного края про подобные вещи? Частично успокаивает то, что здесь нет магии и не развиты немагические ментальные техники, например, гипноз или внушение при помощи лекарств. Благодаря этому сознание пленниц сломать не получится. После освобождения они вновь станут полноценными членами своего общества. Такие нюансы, вроде издевательств, изнасилования, унижения они переносят стоически. Конечно, если менталитет схож с менталитетом жителей моего мира. Для орков, эльфов, гоблинов с гномами, людей многих королевств важнее дух, душа, а не тело. Осквернить тело — это не осквернить душу. Тело и время зарубцуют раны, магия и лекарства помогут убрать рубцы, но вот душу у нас лечить не научились. Возможно, такое отношение связанно с отличной медициной, основанной на магии. Она не доступна только нищим бродягам. Те же крестьяне могут и руку отрастить у мага, или сломанную спину восстановить, и зрение вернуть. В этом мире люди и духовно незащищены, и телесно. Случай Тишина, который ходит одноруким, тому пример.
Когда я вышел из транса, то ожидал вопросов от своих спутников в духе «получилось?», «ну, как?», «ты сделал это?». Но их не последовало. Когда же я посмотрел на дуб, то понял, почему старик и девушка молчат.
Умирающее дерево кардинально изменилось.
Во-первых, у него появилась крона. Она была представлена тремя толстыми суками, в которые перешёл ствол дуба на высоте шести-семи метров от земли. Во-вторых, в точке, где эти ветви выходили из ствола, сияла крупная друза кристаллов. Она состоял из трёх камней голубого цвета с зеленоватым оттенком и багровыми искрами внутри. Размером друза была в два моих кулака. В-третьих, дупло сильно уменьшилось и стало похоже на портал. По крайней мере, та туманная светящаяся материя, которая заполнила недавнюю рану в дереве, очень его напоминала. В-четвёртых, несколько корней вылезли из-под земли в десяти шагах от ствола. В этих местах они раздулись до размера десятиведёрной бочки. Изменилась и местность вокруг дерева. Но в сравнении с дубом эти изменения казались незначительными и не стоящими внимания.
В магическом зрении утолщения на корнях светились, как невероятно мощные артефакты. Точно так же сияло дупло-портал. А самой яркой была друза кристаллов. Аж слепила! Вот только от камней и «портала» я такое ожидал. Но почему корни так выглядели? Заинтересовавшись, я подошёл к ближайшей «бочке» и коснулся её рукой. Несколько мгновений я сосредотачивался, пытаясь понять суть магии в ней. А потом на меня нахлынули десятки… даже сотни образов! Из них я узнал, что из этого корневого нароста через несколько дней вылупится Древо Фей. Перейдя ко второму, а после к третьему наросту, получил информацию, что это зачатки продуктового Древа и Древа Трансфигурации. Как и в случае с феями, им требовалось некоторое время, чтобы вырастить и начать, так сказать, плодоносить.
Когда я всё это узнал, то у меня с плеч упал груз размером с Золотой Драконий вулкан. До этого всё голову ломал о том, где же мне искать ресурсы, чтобы построить мастерскую для трансфигурации дешёвых и доступных материалов в редкие. Но всё решилось само собой. И это несказанно радует.
Следующее событие, которое меня удивило, случилось, когда я подошёл к дубу вплотную. Внезапно из земли полезли тонкие корни, которые потянулись вверх, а им навстречу из кроны поползли тонкие ветви. Когда они встретились,
то стали переплетаться между собой, создавая невероятные узоры и формы. Это было завораживающе. Засмотревшись, я пропустил момент, когда движение прекратилось.— Вот это да, — удивлённо прошептал я.
В результате встречи вершков и корешков дуба появился самый настоящий трон. На левом подлокотнике лежал крупный перстень, созданный из тонкого белесого корня и коричневой веточки, перевившихся между собой. А сверху, вместо камня, расположился маленький жёлудь, блестевший так ярко, будто был сделан из золота. На правом подлокотнике лежала корона. Нет — КОРОНА! Выполнена была в такой же манере, как перстень, и украшенная золотыми желудями, вместо драгоценных камней. По виду совсем не роскошная и не настолько удивительная, чтобы завораживать. Вот только предложи мне кто-то вместо этого символа власти обычную корону из золота, серебра да платины с бриллиантами, рубинами и сапфирами, то я послал бы его на брачное ложе к инкубу за такое неуважение.
На подкашивающихся ногах я дошёл до трона, взял перстень и надел на безымянный палец левой руки, потом обеими руками поднял корону и возложил её на свою голову. И только после этого медленно сел на трон. Как только умастил своё седалище на нём и замер, так на моё сознание обрушились сотни образов. Их было намного больше, чем в тот момент, когда я переносил матрицу на Источник и делал выбор развития будущего Очага. Из них я узнал, что мог потерять место Лорда, если бы кто-то опередил меня и первым занял трон. Информации было так много, что у меня дико разболелась голова. Чтобы покинуть трон мне потребовалось снять корону и положить её на прежнее место. Перстень остался со мной и если я всё правильно понял, то носить мне его теперь до самой своей смерти.
*****
— Господин Аунешэц! — прозвучал голос санитара у входа в палатку, где отдыхал Ганс Аунешэц, один из врачей полевого госпиталя, поставленного несколько дней назад бороться с неизвестной заразой, поразившей почти в полном составе сто восемьдесят четвёртый разведывательный батальон Вермахта.
— Гельмут?
— Да, это я, Господин Аунешэц.
— Заходи, — дал разрешение солдату врач и когда тот оказался в палатке, спросил. — Что случилось?
— Ещё восемь человек вынесли к смертникам. Им вкололи большую дозу морфина, чтобы не кричали.
— Ещё восемь, — повторил за ним врач.
— И ещё я видел штабную машину, на которой приехали два офицера из полиции. Капитан и майор. Они пошли в палатку к господину Гергольцу.
— Что-то ещё?
— Нет.
— Тогда ступай к больным, скоро я подойду.
Когда санитар ушёл, Ганс с тихим вздохом встал из-за стола, натянул халат, потом смочил одеколоном большой кусок ваты и вложил тот в марлевую повязку, которую надел на лицо. Через несколько минут он вошёл в большую палатку, стоящую далеко от лазарета. Рядом с ней стояли ещё две таких же. Территорию вокруг них опоясывали нитки колючей проволоки на деревянных кольях. На проволоке висели несколько фанерных табличек с надписью: «Опасно! Инфекция!».
Оказавшись внутри, он привычно сморщился и инстинктивно задержал дыхание. Это происходило каждый раз после входа сюда, так как в палатке висел кошмарный смрад разлагающейся плоти. Одеколон едва-едва помогал от него. Внутри на кроватях лежали десятки мужчин, накрытых простынями до шеи. Все они были привязаны за руки и за ноги к спинкам, а рты закрыты кляпами, так как они бились в корчах и кричали от жуткой боли, раздирающей их изнутри. Уже второй день они не ели и не пили. Никакие лекарства им не помогали. От мук спасали лошадиные дозы морфина и сильнодействующего снотворного. Увы, ненадолго. Уже через пару часов солдаты вновь начинали биться в агонии и по-звериному выть. Постоянно колоть препараты было нельзя, так как в них нуждались те больные, которых ещё можно было спасти. Исключение делалось тем, кто переносился из двух палаток в палатку смертников. Они мучились так ужасно, что командир госпиталя отдал приказ вводить им смертельную дозу морфина, либо опия.
Ганс подошёл к одному из умирающих, приподнял простынь и посмотрел на тело, изуродованное неизвестной болезнью. Вместо ног были два раздувшихся кожаных бурдюка, сочащихся гноем из множества мелких язв. Сверху по ним тянулись жгуты вен, увеличившихся настолько, что стали толщиной с мизинец. А ещё они были черны, словно в них текла не кровь, а отработанное моторное масло или дёготь. Дальше они расползлись по животу и тянулись к груди. Опыт с первыми умершими показывал, что как только чёрные вены оказывались напротив сердца, то больной умирал спустя несколько часов.