Лорс рисует афишу

— Я слышал, ты в отпуске, скучаешь! — деликатно сказал он. — Собирайся, поедем в горы, к моей отаре. Столько прожить в Предгорном и не повидать высокогорного пастбища? Я тебе и бурку припас, к седлу приторочил. А вот сапоги.

В чабанском краю

Двинулись прямо сразу же.

— Ночь будет сухая, а завтра польет дождь, — сказал Али.

В ущелье копыта коней звонко цокали по камням. Шуршал щебень.

Когда копыта коней стали ступать неслышно и мягко, а ночной воздух сделался таким резким, что всадникам пришлось накинуть на себя бурки, Лорс понял: начались альпийские луга.

Приехали они в чабанскую котловину, защищенную от всех ветров, к рассвету. Меж зеленых пока еще, крутых склонов строго вертикально поднимались голубые зыбкие дымы очагов. На влажной, выбитой острыми копытцами овец площадке стойбища выделялся след больших лап волка.

В дверях мазанки сонно жмурился, ежась от утренней прохлады, босой мальчишка лет десяти. Али небольно стегнул его плетью и пожурил:

— Отойди с порога, сорванец! Гость вправе подумать, что ты ему дорогу в наш дом хочешь преградить. Лорс, это мой сын Амади. Он будет тебе другом, слугой и попутчиком. И березовую рощу тебе покажет, и форельные места озера. Знает, где водятся куницы и куропатки. Только остерегайтесь волков и медведей… Ну, как только поедим, я займусь отарой, а ты ляжешь поспать.

…Лорс ездил и ходил по горам. Склоны были украшены разноцветными, по-осеннему поблекшими коврами лугов.

— Это что! — говорил Амади. — Летом я лег на траву, раскинул руки-ноги. Посчитал, сколько же разных цветов в таком кружочке. Одиннадцать! Ромашки, колокольчики, гвоздика, девясилы… Остальные не знаю.

В сырых балках трава скрывала всадника с головой.

С высокого перевала Лорс как-то увидел плывущий вдали корабль. Светились бортовые огни белоснежного многопалубного лайнера. «Дом отдыха», — вспомнил Лорс; на дальнем лесистом склоне расположен курорт, и казалось, что его главный четырехэтажный корпус плывет.

А на самом деле это двигались темные облака. Они скоро закрыли тот склон, и видение скрылось. Корабль уплыл.

Вся прошлая жизнь Лорса тоже куда-то уплыла, будто ее и не было. На что он потратил длинные месяцы своей жизни? Не были ли все его клубные страсти и переживания подменой чего-то настоящего?

Утром Лорс увидел на высоком утесе застывшего в раздумье тура. Любопытно бы знать, как этот горный барашек относится к газете или к проблемам культуры? Наверное, точно с таким же интересом, как Шарпуддин, молодой и лениво-сонный помощник чабана?

— Чего ты не стрижешься? — спросил его Лорс. — Бываешь ведь в селе.

— Его называют «чабанский хиппи», — засмеялся Амади.

— Кто? — не понял чабан, но на всякий случай дал мальчику подзатыльник. — Пусть волосы растут. Парикмахеру я должен заплатить за свою башку больше, чем мне платят за стрижку одного барана. Культура не для нас.

Да, она, эта самая культура, была, видимо, как вода в оросительной сети. Чем дальше от магистрального канала, тем меньше и всё уже канавки. И если нет нужного напора в главном канале, то в дальнем отростке этой сети не хватает воды даже для одной травинки.

А здесь, в глухих чабанских горах, где люди живут месяцами, наверное, нет даже росточка.

Зинаида Арсеньевна толкует сегодня колхозницам о светских манерах, а здесь, на расстоянии всего одной ночи верховой езды, зарастает волосами до пят Шарпуддин.

— Есть тут у нас одна чудачка, — зевнул Шарпуддин, почесывая свои лохмы. — Денег ей не платят, а она с клубом возится. Мы ее Комиссаром зовем. А иногда и Комендантом.

Малыш Амади повел Лорса в соседнюю котловину, к Комиссару. Звали ее Макка. Маленькая, добрая и хлопотливая женщина лет тридцати, в небогатом наряде, жена чабана.

— Вот наш клуб, — завела она гостя в низенькое глинобитное строение. — Тут раньше был склад при чьей-то частной кошаре. А теперь видишь как стало!

В первой комнатке, величиной с вагонное купе, неструганый стол на ножках-крестовинах. Он покрыт выцветшим кумачом, прожженным чабанскими самокрутками. Замусоленные журналы и подшивки.

«Ради чего же могут сюда тащиться чабаны по крутым склонам?» — дивился Лорс.

— Пойдем в зал, — позвала Макка во вторую комнату, чуть больше этой.

Стеллажи с книгами. Как в настоящей библиотеке, разложены они по разделам. Картотека читателей. Некоторые карточки с двумя, а то и тремя вкладышами. На стене фотостенды, портреты лучших чабанов.

— А кто тебя сюда назначил? — спросил Лорс.

— Сама. Пастбище новое, его только осваивают. Хозяев много — колхозы из разных районов. Все кивали друг на друга, кто должен строить клуб, кто даст ставку избача. Все это будет, но зачем ждать? Я оштукатурила этот сарай, начала выпрашивать книги в колхозах. Фотоаппарат мне колхоз купил, сама снимать научилась. Чабаны любят, когда их портреты на стене! На гармошке учусь играть. Молодая была — не умела, теперь достала самоучитель. Чабаны имеют транзисторы, но говорят: давай живую музыку.

«Диезы, бемоли… Узнаю родную душу! — умилился Лорс. — Еще одна сумасшедшая на ниве культпросветработы…»

— А почему тебя Комиссаром чабаны зовут? — спросил Макку Лорс.

— Я им газеты читаю вечерами и ругаю, если что не так они делают, — ну, напьется кто-нибудь или ходит грязный и глупый, как Шарпуддин… Ты не можешь вечером лекцию прочесть? Живой человек лучше, чем газета.

Все хотят живого человека!

— Тебя еще и Комендантом называют? — вспомнил Лорс.

— Я добилась, чтобы весы привезли, с тех пор и прозвали. Скот взвешивать. А то чабаны все лето не знали, какие привесы, кто впереди, сколько заработают. Уполномоченный приезжал, говорит бригадиру: где соревнование? Где боевой листок? Кто передовики? Я прямо сказала в глаза уполномоченному: «Не будет тебе ни соревнования, ни листка, ни передовиков, пока не привезешь весы и не поставишь вот здесь у моего порога!» И вот я теперь хозяйка весов. Комендант!

Макка бережно достала большую амбарную книгу:

— Вот кто комендант — эта книжка.

Журнал был разграфлен: кто приезжал, должность, графа для росписи. Но это была отнюдь не гостевая книга знатных посетителей. Потому что здесь была еще и такая графа: «Результат». Инструкторы, лекторы, министры, уполномоченные, даже киномеханик передвижки… Каких только заезжих не заставила Макка расписаться в книге. Одна запись гласила: «Состав 20 верх, лош., 1 лектор, 1 врач, 1 сапожник, 1 парикм., 7 артистов, реквизит. Результат: общий культбытохват животноводов — 120 ч.». Расписался «начальник сводного агитпоезда».

Один начальник из города в графе «результат» записал: «Выделяю 100-местную утепленную палатку для кино, стационарный аппарат. Срок — 4-й квартал».

Но больше всего понравилась Лорсу своей масштабностью и пренебрежением к мелочам вроде 100-местных палаток такая запись: «Разъяснено. Задачи поставлены». Знакомая роспись… «Тлин»! — разобрал Лорс.

Запах колхозного чурека

Чтобы не есть даром чабанский хлеб, Лорс помогал убирать позднюю траву, складывать из камней помещение для скота. Али должен был скоро спустить свою отару вниз, но на зиму в горах останутся гурты. И Али безотказно делал для остающихся пастухов все, что они просили.