Луна 84

Стоун сразу распознает свой обычный порыв соврать — ему самому противно осознавать, что в нем это есть. Вспомнив лицо Хадира, сидевшего сегодня в столовой, он понимает, что устал от вранья. Устал от того, что люди вокруг гибнут, а он, как всегда, всплывает на поверхность. Мокрый, но живой.

Луна, уже не первый раз прочитав правду на его лице, кивает и тихо произносит:

— В этом дело. Не в репутации, не в клубах, а в тебе. Может, ты был хорошим парнем за Земле, но это место выворачивает каждого из нас и показывает, что у нас внутри. Ты и тебе подобные — это порода людей, ставящих свои интересы выше остальных, ставящих свою жизнь выше жизни друзей. Таких, как ты, было здесь много — и все они заканчивали одинаково. Мы же держимся друг за друга. Доверяем друг другу. Извини, тебе нельзя доверять. — Договорив, Луна пятится назад и произносит: — Лучше поспеши. — Она разворачивается и быстро уходит.

Стоун смотрит ей вслед. С этими словами не поспоришь. Они чистая правда, и он это знает. Он поднимает глаза к потолку. У него так и не было больше возможности спокойно понаблюдать за Землей.

«Стоун, возвращайся!» — грозный голос прорезает воздух.

У решеток его бывшей камеры стоит Бенуа. Триста третий, вспомнив о Ящере, ковыляет к лестнице, а по ней на пятый этаж. Несмотря на проблемы с коленом, он делает один шаг за другим, слыша за спиной уже знакомые насмешки, оскорбления и пожелания смерти. Идеальное зрелище для толпы — всем ненавистный заключенный, попавшийся в руки Ящера.

В тот момент, когда звучит сигнал, он уже на своем этаже. Следующая задача — за семь секунд добраться до камеры. Успев отдышаться, он срывается с места, подтягиваясь по перилам. Покалывание в боку не дает ускориться. Бедра горят, ноги становятся будто жидкими: они не то что не могут двигаться быстрее, но даже держат его с трудом.

Задыхаясь, он переставляет одну ногу за другой и уже видит прутья их общей с Дикарем камеры. Толпа в экстазе ведет подсчет: «Шесть! Пять! Четыре!» Слишком далеко — Стоун сдается, рисуя в воображении картину своей смерти. Может быть, спрыгнуть отсюда? При удачном приземлении, например на шею, можно мгновенно лишиться жизни — заодно и все мучения закончатся.

«Три!»

Они с отцом договорились встретиться, но, видимо, Стоун не сдержит обещания. Хотя на обещании можно было поставить крест еще в тот день, когда он попал в «Мункейдж». Отсюда никто никуда не уйдет. Только смерть — самый короткий путь на выход. И Ящер Стоуну в этом подсобит.

«Два!»

Из камеры выпрыгивает Павел и срывается к нему. Схватив его за воротник, он, чуть ли не выписывая телом Стоуна дугу, швыряет его внутрь, а затем, оттолкнувшись ногой от перил, ныряет следом.

«Один!!!»

Камера закрывается.

— Ну что?! — интересуется кто-то.

— Успел или нет?! — спрашивает другой.

— Ублюдок! Кажется, будет жить!

Толпа недовольна. Заключенные перекрикиваются, интересуясь, успел ли новый отшельник вернуться в пещеру.

Стоун испуганно оглядывается. Подняться на ноги он не может. Боль в боку не дает ему ничего сделать. Даже тяжелая одышка сопровождается покалываниями. Павел встает. Стоун, готовясь к взбучке, закрывается руками, но злой сосед проходит рядом и садится в темном углу.

— Спасибо, — говорит триста третий. — Ты спас…

— Закрой свой рот! — перебивает его Павел. — Спасая тебя, я рискнул многим. Всем, что у меня есть. Я бы сказал, что оно того стоило, если бы твоя жизнь значила хоть что-то!

— Все равно спасибо.

Стоун, закрыв глаза, старается привести дыхание в порядок, но жуткое верещание возвращает его в реальность. Он испуганно поднимается и отходит подальше от решеток. Через десять минут на пятом этаже появляется Ящер. Тот, должно быть, удивлен перемещениям Стоуна: сначала камера на четвертом, затем столб позора, и вот теперь он в логове Дикаря. Но, к изумлению Стоуна, Ящер никак на него не реагирует. Он всматривается в темный угол, выискивая постоянного владельца этих четырех стен. Шепот окутывает камеру. И это не то же самое, через что он проходил на столбе. Теперь это нечто целенаправленное… Будто излучение. Ящер, держась за прутья, продолжает отравлять разум первого заключенного, так ни разу и не посмотрев на Стоуна, и уходит по истечении времени. В тот же момент Павел появляется из темноты, будто действительно верит, что успешно скрывался от Ящера, затем подходит к стене и смотрит на нее минут десять, будто медленно и терпеливо пересчитывает все хлебные шарики.

— Температура скоро понизится. Не так сильно, как сегодня утром. Тогда он преподавал тебе урок. В любом случае не трать тепло.

Павел забирается на верхнюю койку, но Стоун все так же продолжает смотреть на стену. Она напоминает картину из сотен пятен, которую можно понять, лишь взглянув на все полотно разом. Еще стена похожа на лабиринт, на головоломку. Стоун снова ловит себя на мысли, что это не жизнь Павла, не его календарь. Это жизнь «Мункейджа», ведь «Мункейдж» стал колонией в тот день, когда здесь появился первый заключенный — Павел Самсуров. Его глазами живет «Мункейдж», его мыслями, его памятью. Он — символ колонии, такой же изувеченный, как и она сама. Павел Самсуров в каком-то смысле и есть «Мункейдж».

Стоуну интересно, какой из шариков был первым, а какой — последним. Думал ли Дикарь, когда цеплял первый, что ему предстоит заполнить ими всю стену?

Хадир не преувеличивал: они прилипают намертво, если выдержали все эти перепады температур в камере, выдержали пытки и испытания вместе со своим хозяином.

— Сэкономлю твое время. Их двести шестьдесят семь.

Стоун оборачивается. Глаза соседа закрыты.

— Луна хотела сказать тебе что-то важное.

— Тебя это не касается.

— Я не об этом. Я предложил передать информацию через меня, но она отказалась. Зато сказала прямо, что мне не доверяет.

— А есть причины тебе доверять?

— Нет. Видимо, нет. Во всяком случае, я и сам не доверился бы такому, как я. Так что да — она права. Мне нельзя доверять, но я… — Стоун бросает взгляд через решетки на колонию. — Я не знал, что они убьют его. Хадира. Я думал, что они заберут посылку — и больше ничего. Я знаю, что виноват, но…

— Притормози. Не надо изливать мне душу. Я это уже проходил. Мне все равно, что ты там знал, что не знал, что сделал, а что нет. И дело не в том, что это меня не касается, — мне плевать.

— Я знаю, что тебе все равно, но я должен…

— Ты мне ничего не должен. Я не хочу слышать твое нытье и объяснения. То, что я не дал Ящеру тебя разделать, не значит, что я готов это слушать. Ты пытаешься себя оправдать. Пытайся и дальше, но не передо мной. То, что произошло, я видел тут много раз. Дело не в том, что он умер, а в том, что он тебе доверился, а ты его предал. Все просто. Твоей репутации больше не существует, — Павел практически повторяет слова Луны.

Те же самые слова о том, что он пустое место. В действительности Стоун их слышал и до колонии, и не раз. Единственным человеком, который в него по-настоящему верил, был отец. Ну и, пожалуй, Антон, приглашая в ряды «бурильщиков», верил, что Стоун способен на большее, чем пакостничать NWC.

Он и сам понимал, что может больше, может быть лучше. Лучший в школе, лучший в университете, лучший среди стажеров. Всегда лучший. До момента, пока не потребуется что-то большее, чем умение думать. Там, где нужны были сила воли, отвага, стремление достичь цели, он или искал легких путей, или попросту ломался, если не получалось с первой попытки. И вот теперь тут, в худшем месте, куда может попасть человек, ему в очередной раз об этом напоминают: сначала девушка, которая, пора бы уже признать, ему нравится, а затем местный отшельник, спасший ему жизнь вместо того, чтобы разорвать в клочья, ну или хотя бы дать это сделать Ящеру.