Луна 84
Шрифт:
«Вы не трогаете меня — я не трогаю вас».
Теперь Стоун знает об этом, но не знают другие — и это его своеобразная защита. Никто не полезет в клетку к тигру, чтобы забрать его ужин. А триста третий сейчас по всеобщему мнению — ужин первого.
Стоун сворачивает к лестнице. Толчком в плечо его сбивает с ног один из гладиаторов. Еще несколько человек, смеясь, блокируют доступ к лестнице. Предлагают особо не обольщаться. Ведь если не Дикарь, то рано или поздно до него доберется Ящер.
Попав наконец на пятый этаж, он ковыляет к камере. Близится конец первого дня в сожительстве с
Павла в клетке нет, и Стоун вспоминает, где обычно находится в это время заключенный номер один. Смотрит вниз на площадку. Как и ожидалось, Павел там, у забора. Его взгляд устремлен на вновь ставший прозрачным потолок.
«Реально псих», — бурчит Стоун.
Павел всегда возвращается в камеру вовремя, словно охрана ждет, пока он вернется, и лишь затем выпускает Ящера, но, по словам многих заключенных, охрана тут ни при чем. Именно поэтому после ужина ее тут не бывает. Шепчущий монстр действует по какой-то другой системе, и, раз Павел жив, значит, он эту систему знает.
Стоун смотрит то на первого, то на сотню других заключенных, наблюдающих за ним с балконов, как с трибуны в театре, в ожидании кровавого действа. Эта картина вызывает у триста третьего изумление. Ведь все знают, что, пока самый первый заключенный «Мункейджа» не в клетке, Ящера не будет. Он в некотором смысле гарант того, что решетки не закроются и Ящер не придет. И почему, несмотря на то, что он на площадке, остальные прячутся, молясь, чтобы однажды он совершил ошибку?
Как-то Хадир сказал, что весь Сектор один вздохнет свободно в день, когда Дикарь умрет. Одним Ящером, пусть и в человеческом обличье, станет меньше.
— Ты не боишься?
Павел оборачивается и видит рядом с собой Стоуна. Вопрос остается без ответа.
Все заключенные ошеломленно смотрят теперь уже на двух глупцов, играющих со своими жизнями. Но так даже лучше.
Стоун еще минуту стоит рядом с Павлом, но на большее его не хватает. Вспомнив о здравом смысле, он разворачивается и делает пару шагов к лестнице.
— Знаешь, зачем нужен Час свободы? — спрашивает Павел.
Стоун останавливается. Несколько секунд он осмысляет вопрос и затем отвечает:
— Чтобы давать нам свободу и одновременно ее забирать?
Триста третьему кажется это противоречивым. Заключенным предлагают выйти на площадку в Час свободы, чтобы полюбоваться открытым космосом, но при этом в любой момент камеры могут закрыться — и тогда красоты бескрайнего космоса — последнее, что будет интересовать заключенных.
— Это первое, что приходило в голову тем, кто был тут до вас, — говорит Павел после полуминутного молчания. — Первым заключенным. Парадокс.
Стоун удивляется тому, что Дикарь вообще знает это слово.
— У тебя есть другая версия?
— Версии нет. Есть правда. Они нам ничего не дают. Здесь нет никакой свободы. И этот час нужен им, чтобы мы мечтали, глядя туда, — Павел указывает пальцем на Землю, —
а Ящер просто напоминает о том, что наша реальность здесь, где бы ни были наши мечты. — Он легонько топает. Как ты можешь заметить, реальность побеждает. Все в камерах, потому что хотят жить. Жизнь важнее мечты.— Ты не прав, — Стоун осмеливается возразить. — Знай они то, что знаешь ты, тоже бы выходили.
— Думаешь? Если бы все они вышли сюда, со всеми своими мышцами и заточками, думаю, у них был бы шанс решить эту проблему. Но они предпочитают сидеть и бояться.
На это Стоуну нечего ответить. В словах Дикаря есть правда. И вспомнив об этой правде, триста третий делает шаг к лестнице.
— О чем ты сейчас думаешь? — задает еще один вопрос Павел.
Стоуну хочется сказать, что его мысли — о красоте Земли, о родителях, но он понимает, что думает о другом. Раньше, пожалуй, в такой ситуации он бы соврал, но теперь вся колония знает, что он трус — а значит, нет смысла скрывать то, что происходит в голове.
— Думаю о сигнале, о Ящере, который может появиться в любой момент. Я боюсь.
— Вот поэтому никто из вас не сможет думать о свободе, оказавшись здесь. Мы в первую очередь думаем о выживании.
— Хочешь сказать, что ты свободен?
— От всего этого, — Павел кивает на камеры, — да. Вы хотите выжить, а я — дожить.
— До момента, пока не убьешь его?
Павел, немного помолчав, отвечает:
— Такой план.
Стоун хочет узнать, чем вызвано это почти слепое желание убить Брауна, но не успевает задать вопрос.
— Павел, подойди, пожалуйста. Нам надо поговорить. — Луна стоит у забора.
— Нам не о чем говорить. Возвращайся обратно, время вышло, — Павел практически отдает ей команду, а затем уходит.
Стоун молча стоит между ними.
— Еще трое умерли! Что дальше? — кричит она ему вслед. — Будешь ждать, пока всех убьют?
— Осталось несколько минут, — завершает Павел, глядя на часы на смотровой, и идет к лестнице.
— Ты должен кое-что знать, — продолжает Луна, но Павел ее игнорирует. — Это важно!
Стоун делает пару шагов за ним, но останавливается и подходит к забору.
— Мы в одной камере. Я могу ему передать, если дело срочное.
Обеспокоенный взгляд Луны переходит с удаляющегося Павла на Стоуна. Он видит, что та колеблется.
— Я могу ему передать.
— Тебе нельзя доверять. Ты знаешь, какого мнения о тебе вся колония.
— Не всё… — неуверенно бормочет он, — не всё из того, что сказал Браун, правда. Я виноват, но…
— Один вопрос, Стоун, — перебивает его Луна.
— Да, — он мгновенно приободряется. В этот момент Стоун ощущает, что готов на все, чтобы доказать ей, что в нем есть хоть что-то человеческое, что он не пустое место.
— Что бы ни произошло между нами в день, когда ты тут появился, что бы ни произошло в последующие дни, это не имеет значения по сравнению с тем, что ты сделал с Хадиром. Я знаю о разговоре между тобой и триста первым в столовой. Слухи разбегаются быстро. Ты признал, что предал его. Так говорит и Браун. Если он не прав, скажи, что это не так. Скажи, что ты не имел к этому никакого отношения. Но будь честен. Я могу видеть ложь.