ЛВ 3
Шрифт:
«Думаю твоя правда, коли в Гиблом яру была их надежда на спасение, тогда и защищали они его как могли. Но и на случай, если проиграют в войне необъявленной, заготовились… чтоб им плесенью поганой обрасти!».
Это уж точно. Поежилась я, беда то миновала, а страх остался.
«С таким количеством энергии никто бы не справился, — тяжело это было говорить, но что правда, то правда.- Повезло нам во многом. В том, что с Водяным дружим, и он подсобил, с тем, что Ярина да каменный леший на нашей стороне, с тем, что ты у меня опытный.»
«А больше всего с тем, что ты ведьма», — усмехнулся леший.
«А как ведунья не справилась бы, — призналась с ужасом».
«Все,
«Миновало ли, вот в чем вопрос…» — и страх мой он вернулся с силой утроенной.
Помолчали мы с лешим, над ситуацией мрачно размышляя.
«Наш лес чист, — сказал после раздумья недолгого леший, — но у чародеев каждой твари по паре… Волков подниму, нечисть всю, под каждый пенек загляну, по каждой поляне пройдусь. Однако, и ты и я, мы наш лес чувствуем, есть ли в нем тропы неизведанные?»
«Нету». — леший тут прав был, мы свой лес как пять пальцев знали. Весь знали.
Однако вот о чем я подумала:
«Николу с собой возьми».
«Савранова мальца? — уточнил соратник мой».
«Его самого. У него, лешенька, дар есть — он видит то, что когда-то было. Мы с тобой только то, что есть. Возьми его, о помощи попроси, малец смышленый, его не затруднит и в тягость не будет, а нам с тобой взгляд иной он не помешает».
Кивнул леший, соглашаясь, да и поднялся.
«Раньше начну, раньше закончу, — мне сказал. — А ты поспи, Веся. Да и вот что — мазь то тебе лечебную от водяного принести?»
Ничего не говоря, я молча развернула ладонь свою, показав лешему чистую, без шрамов, невредимую кожу. Застыл лешенька, на меня смотрит напряженно, да и молвит:
«Веся, но если где-то убыло, то где-то… прибыло ведь».
Кивнула я, полностью с ним соглашаясь, да осторожно, стараясь аспида не потревожить, ту ладонь, что в руке держала, развернула аккуратно. Там были шрамы. Все мои шрамы. Заросли они, да и на темной угольной коже видны едва-едва, но ощутимы.
«Дорога ты ему, — после долгой паузы сказал леший. — Больше жизни дорога…»
И посмотрел на меня леший так, что сердце сжалось, да слезы в глазах заблестели. Я уже была раз дорога, больше жизни дорога… и ничем хорошим это для того, кто любил меня, не закончилось.
«Сделай дело доброе, цветы на могилке Кевина…»
«Полил уже, — вздохнул леший».
И на аспида поглядел выразительно. Так выразительно, что стало ясно — уже готов и у этого на могилке цветы поливать.
«Нет, его смерти не отдам, — прошептала я. — Не хочу я могил больше, лешенька, все сделаю, все что смогу и даже что не смогу, но могил не хочу больше!»
«Тебе решать, — сказал леший. — А сосуд для сбора крови у Гыркулы брать будем или как?»
Помолчала я, а ответила честно:
«Будем».
«Я в тебе не сомневался, — усмехнулся лешенька».
И ушел, оставляя меня с мыслями тягостными.
— Веся, — вдруг позвал хрипло Аедан.
— Я тут, я с тобой, аспидушка, — ответила успокаивающе, на подушку легла, в лицо черное вглядываясь. — Спи. Спи мой хороший, сил набирайся.
Кивнул едва заметно, да и… заснул вроде. Страшный, черный весь пречерный, жуткий же, а уже мой. Весь мой, всем сердцем и душой мой. И даже браслет обручальный вот имеется да тускло поблескивает, опасность выдавая. Я руку протянула, осторожно пальцем коснулась, чтобы не светил, аспида не будил, а наруч обручальный вдруг возьми да и ответь мне не холодком металла, а холодом камня самоцветного. Меня в жар кинуло! Приподнялась, в обручальный браслет аспида вгляделась да глазам
своим не поверила — в него впаян был алмаз. Большой, ромбовидный, сияющий зеленью алмаз! И о многом бы подумать могла, многим оправдать — только мой это был обручальный наруч! Моими руками сделанный, моей магией напоенный, мной сотворенный! И никто на всем белом свете, да и на темном тоже, не смог бы в него впаять алмаз зеленый. Да и редкий камень этот, столь редкий, что по пальцам имеющиеся в мире пересчитать можно, да еще и размера такого! Ведь это был не изумруд, не демантоид, не цаворит, не нефрит, не турмалин, не ямша, не хризолит, не аквамарин! Это был редчайший зеленый алмаз! Как? Как такое возможно?!Опустилась я на подушку, тяжело дыша.
Не совсем я уверена была в том, что творила находясь в огне чародейском, я тогда скорее интуиции доверилась. Но интуиция интуицией, а законы магии мне известны — тот, кого наделила я крепостью да прочностью алмаза зеленого, лишь только он один мог изменения ощутить, а вот изменились бы артефакты что на нем — большой вопрос. Но если бы и изменились, то лишь на Агнехране. На нем, а не на аспиде!
И медленно я повернулась к спящему аспиду.
Глядела на него, на чудище огненное, долго, внимательно, а сама все вспоминала и вспоминала.
Как дрова рубил — а я спросонья решила, что это каким-то образом невероятным охранябушка возвернулся.
Как знал обо всем Агнехран, а я то лишь аспиду говорила.
Как письмо, что Агнехрану передать просила, без стеснения, не раздумывая, аспид вскрыл…
И очень тихо, почти неслышно, прошептала я:
— Агнехран…
— Веся, Весенька… ведьмочка любимая моя… — в полубреду ответил аспид.
Меня как молнией пронзило!
Замерла, не дыша, не двигаясь, да в упор глядя на того, кто столько лгал!
Столько мне лгал!
И в миг этот страшный затряслось, задребезжало блюдце серебряное, звало-просило требовательно, настойчиво.
Мягко я руку из ладони аспида высвободила, поднялась бесшумно, блюдце взяла серебряное, яблочко явно Тихоном припасенное, из пещеры вышла, на камни тяжело опустилась, да и пустила яблочко по блюдцу кружиться, пространство соединяя, мне вызывающего открывая.
А как открыло облик зовущего, так и не поверила я глазам своим — смотрела на меня ведьма. Молодая али нет, но точно не старая. Чистой светлой была кожа ее, черно-зелеными глаза, седыми с зелеными прядями волосы, а еще… кулон у нее был… малахитовый.
— Ульгерда? — прошептала, словам своим не веря.
Кивнула ведьма, предположение мое подтверждая, да не преминула заметить:
— Волосы у тебя черные, Веся, чернее ночи.
Я прядей своих коснулась, пропустила меж пальцев, да и ответила безразлично:
— Тяжела ночь выдалась.
Только никому никогда не скажу, что тяжелее всего сердцу моему пришлось. Намного тяжелее. Но не время для слез, и себя жалеть не время, совсем не время.
— Наш враг — чародейки, — сказала Ульгерде решительно. — Помни о том, что заклинания на уничтожение всегда в паре идут.
Побледнела ведьма по ту сторону блюдца серебряного. Поняла она больше, чем кто иной понял бы.
— Как выжила? — спросила взволнованно.
— Друзья-соратники помогли, — правду скрывать не стала. — В единстве сила, Ульгерда, только в единстве. Когда есть на кого положиться, никакая беда не страшна, никакой враг не опасен…
— Опасен, — не согласилась старая ведьма, пристально меня разглядывая.
— Но не смертельно, — настояла на своем я.
Ульгерда вздохнула судорожно, да сказала: