ЛВ 3

Во-первых, смертельное проклятие тому, кто жизнь его отберет – поставил. Во-вторых, заклятие парализующее тому, кто эту жизнь отобрать попытается — тоже поставил. И, в-третьих, проклятие тому, кто попытается от тела его кусок оттяпать — и то поставил. Защищал себя как мог, всем чем мог, и выходило у него, должна признать, весьма недурственно. Определенно имелся у чародея опыт по защите себя любимого.

Одна проблема — никто убивать его не собирался. Вот только Данирке о том сообщать тоже не собирался никто.

А вторая проблемка чародея заключалась в том, что у Агнехрана теперь было мое, ведьмовское видение, а потому видел Агнехран, как судорожно жизнь свою перестраховывает чародей, но не вмешивался — выкашивая под корень сторонников гада подлого. Выкашивая безжалостно, но при этом силу аспидову да алхимию не задействуя, и от того бесился Данир — видать расчет у него был свой, да план явно с эфой в заговоре заготовленный, а тут все не по плану пошло. Абсолютно все…

И уж рухнул последний сопротивленец, заклинанием Агнехрана подкошенный, и на упавшего ринулись чудища каменные, терзая, да уничтожая, а в гроте полуразрушенном осталось лишь двое на ногах стоящих.

Один был высок, худощав, да в плечах по-мужски широк, глаза его были синими, как летнее небо перед грозой, волосы черными, за спину откинутыми, лицо решительным, взгляд спокойным, толстые тугие спирали магические вокруг него синевой мерцали, да три книги магические раскрытыми в воздухе перед ним зависли, а две еще позади сверкали магически.

Второй ниже был, моложе, глаза неестественной неживой зеленью светились, ядовито-зеленым плющом вокруг него магия вилась, чернотой полной ненависти крылья магические за спиной распахнулись. И казалось бы — даже сейчас силы мага и чародея были равны, я это как ведьма видела, но в глазах Данира поселился страх. Потому что он понял главное:

— За твоей спиной ведьма стоит, Агнехран! — прошипел чародей.

И ожидала я любых слов от архимага, все же магом был он, а маги все заслуги завсегда себе причисляют, чужую помощь принять считают слабостью, в слабости же никогда ни один из них не признается.

Но мой любимый оказался не из таких.

— Да, — ответил громко, уверенно, и с улыбкой, что в уголках его губ затаилась, — рядом со мной ведьма. Да такая, что лучше на всем свете не сыщешь. Сильная, умная, верная. Мое удивительное счастье, что встретилось негаданно нежданно. Ты думал, что она моя слабость? Напрасно, Данир. Она — моя сила.

Затрясся чародей от ярости, да прошипел словно выплюнул:

— Лжешь, Агнехран! Ты здесь от любой силы отрезан!

Ответом чародею лишь улыбка стала.

И совсем от того разъярился Данир, да зашипел-заорал слюной брызгая:

— Я тебя в ловушку увлек, как ягненка на привязи! И ты пошел, столь глупо прямо в капкан угодил! Никто тебе здесь не поможет! Никто не в силах помочь!

Усмехнулся Агнехран, да и ответил:

— Данир — покоритель женских сердец, в тебя влюблялась каждая, и лишь то, что учеником моим был, защищало тебя от расправы ревнивых магов. Ты, Данир, любовью всегда пользовался, но что это такое, так и не понял. Любовь – это сила, Данир. Великая, неодолимая, способная разрушить все преграды на своем пути. Любовь — это то единственное, что сильнее любой магии, любых заклинаний, любых оков. Любовь рождается в сердце, расцветает в душе, и становится счастьем, дарящим неиссякаемое пламя и могущество. И моей любимой не нужно быть рядом, чтобы делать меня сильнее, мне достаточно знать, что меня любят и в меня верят — вот что делает меня непобедимым.

Оторопел чародей. Видать и он не ожидал услышать такое, что уж обо мне говорить — сижу как маков цвет, а в душе цветет все. И слезы в глазах, да только это слезы счастья. И нежность, что росла с каждой секундой, она все росла. И… хорошо так, и светло, и радостно.

А у чародейки в гроте каменном нервы сдали, и заорал он визгливо:

— Тебе меня не убить, Агнехран!

Тут улыбнулась я, сверкнул клыками Гыркула, хмыкнул леший, продолжил починять оружие ржавое Водя, потянулся лапами когтистыми кот Ученый, поближе подошел ворон Мудрый, Далак-вождь бутылку прихваченную откупорил.

В общем все мы ждали. Ждали, каким станет лицо Данира-чародейки подлого, когда он главное-то поймет, чтоб ему гаду подлому пусто было.

Но он не понимал. Не успевал понять.

Агнехран не предоставил ему такой возможности.

Шаг!

И от ноги мага молниями расходится сила, отбрасывая с пути гибнущих и погибших приспешников чародея.

И так жутко это смотрелось, что Данир-чародей дернулся было назад, но потом вспомнил, что надо бы ему мага тут же, на месте так сказать али порешить, али силу его поиспользовать, а потому он еще книженцию чародейскую призвал, да в очередной раз себя заклятием супротивосмертным овеял. Смотрелось – впечатляюще, словно на миг Данир стал тень черепашью отбрасывать, гигантской стоящей на двух задних лапах черепахи… В данном конкретном случае — черепадлы. Это потому как падлой данный индивид являлся основательной.

Еще шаг архимага — и столб тяжелого плотного воздуха ударил в поверженных, да так что с пути охранябушки даже камни убрались.

А Данир остолбенел, подумал, да и окутал себя еще одним противосмертным заклинанием — и теперь он был не только черепадлой, но и дубопадлой, видать решил долголетие как у дуба лесного заиметь.

Третий шаг мага – и снова от ноги его по полу каменной пещеры разошлись всполохами ослепительными молнии.

Да пока ослеплен был Данир, сразу-то и не заприметил, как встают по сторонам от него столбы каменные, как придвигаются все ближе, сталью закаленной отсвечивая, да как собираются в клеть из коей ни входу ни выходу! А когда увидал — поздно было. И дернулся чародей, за решетки каменные схватился, магию разрушительную выплескивая… Только насмерть стояли решетки, не шелохнулись, не пододвинулись.

Замер Данир, ситуацию осознавая.

Да только недооценили мы коварство его. Не дооценили.

Развернулся чародей к архимагу, головой тряхнул, улыбнулся задорно, белозубо, бесшабашно и легко, как мальчишка. Мальчишка, что тревог да сложностей не ведает, мальчишка, что в силу возраста жестокостью отличается, а вот сочувствием проникнуться не способен. Жестоки подростки, потому и жестоки, что не ведают чего творят. А этот ведал, точно ведал, да жестокости в нем от того меньше не становилось.

— Все кончено, — произнес Данир, руки опустив да к Агнехрану развернувшись. — Все кончено. Долго я искал тебя, маг рожденный аспидом. Очень долго. Столько лет бездарно потеряны были в Черной пустоши, столько сил на эфу твою израсходовано, одно лишь порадовало — деревню твою со всеми родичами уничтожать было… весело.

И дрогнул Агнехран.

Остановился, замер, в чародея вглядываясь неверяще. А я вдруг вот что подумала – это не охранябушка был взрослым да опытным, а Данир. Чародей старше был. Чародей был сильнее. Лицом молод, станом тонок, да только не вьюноша он едва в жизнь взрослую вступивший, а Зло в одном лице воплощенное, да старо то зло было как мир.

«Веся, — позвал меня леший, — приготовься».

«Готова, — ответила другу верному, недоброе всем сердцем ощущая».

А там, в пещере проклятой, Агнехран мой, что бледным стал как саван, хрипло выдохнул:

— Ты!

Вскинул подбородок тот, что щенком зеленым казался, да ответил с вызовом:

— Я. Их убил я, аспид! Пока эфа тебе зубы заговаривала, я убивал. Всех. От матери твоей, до собаки. И деревню пещерную уничтожил тоже я, чтобы вернуться тебе было некуда. Чтобы покинул Черную пустошь. Чтобы стал магом, да не простым — архимаг мне требовался. А знаешь, зачем?