Люди Солнца

Подойдя, но не садясь в кресло, я положил на стол ровненько перед этим креслом бумагу.

– Пенсионная премия, – сказал я, равнодушно кивая на купчую, – от моего ведомства. А это – от меня лично.

И, вынув из кармана, положил на купчую брегет.

Потом, двинувшись обратно из-за стола, сказал:

– Только не умри от счастья. Обидно будет, ведь я старался.

И, шагая гулким шагом уже к двери, бросил, не оборачиваясь:

– Всем, кто сегодня к тебе войдёт, подпишешь бумаги без всяких взяток. Ни единого пенни чтобы не взял! Это приказ.

И вышел.

Вышел, и уже ни в этот день, ни в последовавший за ним не смог вернуться в свой «Шервуд». Бурный вихрь забот и событий подхватил меня и понёс, как весенний талый поток мчит куда-то в неведомое слетевший с дерева лист.

С Давидом мы выправили необходимые бумаги на передачу в собственность миссис Алис Бэнсон здания старого таможенного склада. Пригласили проверенного, с именем, архитектора и заплатили за изготовленный им проект будущей таверны. Наняли команду каменщиков и закупили для их работы материал. Наняли команду плотников и передали им с условием круглосуточной охраны комплект мачтового леса – для стропил и для балок. Дважды нанимали фуражный воз и отправляли в замок провиант, и с возницей я неизменно передавал письмо Эвелин с описанием всего, что предпринял. Мы встретили вернувшегося из Лондона Луиса и, замкнувшись на часок в бывшем кабинете сэра Коривля, втроём (верней – вчетвером – с анкерком рома) укромно отметили вхождение в должность нового командора Бристольского адмиралтейства. Мы навестили объявившегося в своей квартирке учителя, Гювайзена Штокса, очень, очень приятного в обращении джентльмена, английского немца, и наняли его с полным пансионом в замок «Шервуд». Мы закупили свинец и небольшую мануфактуру для изготовленья стекла. Я навестил старого друга, кузнеца Дамира, и пригласил его жить в форте «Шервуд» и работать в его кузне (и Дамир мне решительно отказал). Мы наняли нового управляющего доходным домом, владельца которого я столь безжалостно отправил познавать матросское ремесло.

Ночевать я оставался в своём доме в Бристоле, к радости Биглей, и каждый вечер, а точнее, поздней ночью, сидя возле огня старинного, с округлой пастью камина, мучительно размышлял, кого послать в Плимут разыскивать Бэнсона, если Готлиба решил закрепить на земле. Ничего достойного не удавалось придумать, и я с отчаянной доверчивостью ребёнка последовал совету Алис. «Боже! – мысленно говорил я, складывая друг к дружке ладонями руки. – Помоги мне хоть что-то сделать для Бэнсона!»

Сейчас, вспоминая это событие для того, чтобы рассказать о нём тебе, любезный читатель, точно так же, как и тогда, ощущаю лёгкий озноб во всём теле. Рано утром в кабинет (немыслимо!) постучали. Я вскочил. Подразумевая вести, зовущие к стремительности, подхватил из стойки с оружием пистолет, засунул сзади за пояс. Открыл дверь.

– Мистер Том, – сказал стоящий за нею матрос, один из тех караульных, кто повахтенно дежурили в тайном помещении на площадке первого этажа. – Только что пришёл в дом неизвестный нам человек. Остановился между дверями в два крыла первого этажа и спокойно сказал: «Ребята, я вас не вижу, но знаю, что вы есть. Передайте владельцу дома, что пришёл незваный гость, который решил поступить к нему на службу».

– Проверьте, нет ли оружия, и ведите прямо сюда.

Матрос ушёл. Я положил пистолет на стол, накрыл развёрнутой книгой. Раздул вчерашние угли в камине, развёл огонь. Через пять минут в оставшуюся незакрытой дверь вошёл странного вида человек. Невысокого роста. Скорее худой. С пегими, какими-то седенькими волосами. Лет сорока, если только правильно я определил по его неприметному, серенькому лицу.

– Доброе утро, сэр Шервуд, – бесцветным голосом сказал он.

– Доброе утро. Но я не посвящён в рыцари.

– Вы рыцарь по духу, а не по чину, – с тусклой интонацией проговорил гость. – С вашего позволения, я представлюсь. Меня зовут Липкий Джек, или Джек-Прилипала. Я много слышал о вас, и решил поступить к вам на службу. Меньше – за деньги, больше – за совесть. Очень хочется на склоне лет послужить добродетельному человеку, поскольку сам я – гад, каких мало.

– Отлично. Но в качестве кого вы собираетесь поступить ко мне?

– В качестве тайного наблюдателя, проныры, пролазы, который бродит неприметно по Плимуту и выведывает всё, что только можно узнать о человеке по имени Бэнсон.

Тут я снова вскочил, и для моего потрясения, согласитесь, были все основания.

– Откуда известно?

– Я, сэр Шервуд, однажды заимел в полузаконную собственность старинного изготовленья шкатулку. И, чтобы в тиши и без помех разгадать секрет её защёлки, укрылся в кустах на горе, возле развалин. Мимо прошли два джентльмена и женщина, рассуждающие о Бэнсоне и о таверне. Хорошо подумав, я нашёл, что предложенная только что мною работа была бы для вас ценна, а для меня определённо азартна.

Твёрдо ступая, я подошёл к нему и, протянув свою, крепко пожал ему руку. Обрати внимание, любезный читатель! С этой минуты между нами больше не было сказано ни одного слова. Пройдя к столу, я вытянул из-под него сундук с изрядной долей своего казначейства. Отомкнул замок и откинул крышку. Достал из ящика письменного стола стопку свёрнутых, хорошей кожи портфунтов. Потом подошёл к стене и отодвинул лёгкую оттоманку, облегчая доступ к развешанному на стене оружию. И, сев на стул, принялся наблюдать, как сноровисто и деловито престранный гость набивает моим золотом мои же портфунты.

Нагрузил. Затянул шнуры горловых кромок. С характерным шуршащим свистом сухой залоснившейся кожи заметал шнуры в узлы. Набросил и застегнул покровные клапана. Кулаком умял округлившуюся и погрузневшую кожу. И двумя быстрыми движениями подвесил тяжёлые золотые блины на какие-то петли у себя под мышками. И они ловко как-то прилипли там и исчезли из зрения. Потом Джек прошагал к стене, цепким взглядом осмотрел развешанное оружие. Пренебрежительно поцокал языком. Повернулся и, натянув глубже шляпу, вышел. Походкой целеустремлённого человека. Походкой, которая без слов оставила в кабинете фразу: «Всё. Работа началась».

Из любви к тебе, мой добрый читатель, я как мог постарался разбавить монотонный пудинг моего повествования изюминками отвлечённых историй, дабы не утомлять тебя однообразием темы воскрешения замка. И всё же перед тем, как отправить «гада, каких мало» в его отчаянное путешествие, предлагаю задержаться ещё – совсем ненадолго – в замке «Шервуд».

«Дэйл привёз пилораму», – сообщило мне письмо, поданное Уолтером Биглем, когда я спустился на завтрак. И, наскоро похватав овсянки с поджаренным хлебцем, я поспешил в «Шервуд».

Родной мой невозмутимый коротконогий крепыш Тай стоял у въездной башни, словно сам получил только что известие, что я еду. Коротко поклонившись, он принял у меня повод, и я, оставив ему лошадь, быстрым шагом пошёл в лесопильню. Миновав кузницу, каретный цейхгауз, столярку, вошёл в помещение с «большим железом». Здесь находилась изрядная группа людей, и весьма странной была та тишина, которая обычно при таком скоплении народа обычно вряд ли возможна. Готлиб, Носатый, Робертсон, матросы, Пит и Шышок расступились, когда обернулись на звук шагов и увидали меня. Возле неподвижного железного «паука», распростёршего одни свои лапы по земле и высоко к потолку вскинув другие, колдовал незнакомый мне мастер. Возле него стоял с сосредоточенным лицом Дэйл. Заметно похудевший. Тени легли вокруг глаз. Взглянул, сделал шаг и без улыбки протянул мне руку. Пожав её, я спросил:

– Ты отчего так похудел? Здоров ли?

– От волнения, – серьёзно пояснил он. – Слишком большие деньги носил в карманах. Сейчас дождусь, когда мастер машину запустит, и пойду отсыпаться.

Мастер же, надвинув на квадратный шток «большого железа» квадратной же прорезью массивное колесо, стал натягивать на него широкий ремень. Через минуту, соединив длинным кольцом этого ремня колесо с «пауком», выпрямился и сказал:

– Можно.

Пит и Чарли умчались в соседнюю башню – поднимать створ, а Готлиб, Носатый, Глеб и Фома принесли и положили на синеватые железные лапы довольно массивное бревно. Мастер, показывая Дэйлу, наложил на него зубчатый барабан и затянул его вал длинными рычагами. Мы все какое-то время немо смотрели на неподвижного «паука», намертво сдавившего в лапах толстое, сочное такое бревно. Ждали. И вот колесо дрогнуло, шевельнулось – и медленно стало набирать мах. Зазмеился ремень и стал передавать усилие на тяжкий зубчатый маховик.