Мадам

— То, что ты ее не знаешь, даже если наизусть помнишь.

— Ну, это, мне кажется, преувеличение. Неужели настолько плохой перевод?

— Pour en dire le moins [247] .

— Так в чем же там дело?

— Интересно, помнишь ты какую-нибудь реплику… из единственной в этой пьесе женской роли?

— Нелл?

— Браво! Имя ты помнишь! А несколько фраз?

Я напряг свою обезьянью память, но ни одного слова не смог из нее выдавить.

247

Это еще мягко сказано (фр.).

С минуту мы молчали.

— Я так и думала, — отозвалась она, прерывая затянувшуюся паузу. — Конечно! Кто будет помнить, что там бормочет себе под нос женщина, тем более старая и больная! Но ты, разумеется, помнишь, что говорят мужчины, не правда ли?

— А Федра?

— Всем известно, что это «мужчина», — насмешливо бросила она в ответ. — «Хочет невозможного». Как твоя зодиакальная Дева, — она взглянула на меня. — Зато Нелл — женщина. Не условно. Безусловно.

Наконец у меня что-то прорезалось в памяти:

— «Ну, что, старушка? Хочешь, наверное?».

Насмешка на ее лице сменилась состраданием.

— Неправильно? — спросил я.

— Правильно. Конечно, правильно, — произнесла она с откровенной иронией. — И это все. Да?

— Это, кажется, ее первая реплика, — начал я объяснять. — Поэтому я и запомнил. К тому же она смешная.

— Rien n'est plus drdle que le malheur… [248] — медленно сказала она, глядя мне прямо в глаза, будто именно меня имела в виду.

248

Нет ничего смешнее несчастья… (фр.)

— Простите, это, должно быть, обо мне?

— Ну, что ты! — возразила она. — Это всего лишь еще одна цитата.

— Именно ее вы хотели, чтобы я вспомнил?

— Не совсем так, — проронила она, думая о чем-то своем.

Снова наступило молчание.

Мое напряжение росло. Мы подходили к ее кварталу. До дома Мадам оставалось несколько коротких аллей. Невольно, сам того не замечая, я время от времени оказывался впереди нее.

— А ты куда? — спросила она и остановилась, когда я первым свернул на боковую дорожку, которая кратчайшим путем вела к ее дому.

— А-а-а, не знаю… — забормотал я, заикаясь. — Так получилось… Вспоминал пьесу… задумался и… свернул.

Она внимательно посмотрела на меня и пошла прямо. Я поспешил вслед за ней.

— Видишь, — вернулась она к прежней теме, как бы продолжая прерванный разговор, — это тоже писатель, выбравший иностранный язык.

— Кто? — после своей «оплошности» я совсем растерялся.

— Кто! Автор «Конца игры».

— Ага. Ну и что?

— Ничего. Довожу до сведения, — она пожала плечами. — Ты добивался, чтобы я тебя учила… как наш пан физик Рожека… вот я и выполняю твое желание. Даю тебе дополнительный урок. По теории относительности… языков.

Мадам остановилась под фонарем.

— Вот мы и на месте, — улыбаясь, сказала она. (Ее дом был в ста метрах.) — Благодарю тебя, мой верный рыцарь. V меня есть для тебя cadeau [249] от твоей пани учительницы, — она открыла сумку и опустила в нее руку.

Из внутреннего отделения сумки — я сразу это заметил — выглядывал уголок зеленоватой книжечки с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ПАСПОРТ».

Тем временем Мадам достала небольшой белый томик и протянула его мне.

249

Подарок (фр.).

На обложке виднелись бледно-голубые буквы, которые складывались — под фамилией автора — в пирамидку названия:

Fin de partie

suivi de

Acte sans paroles [250] .

Внизу обложки была надпись «Les Editiones de Minuit» [251] , а в центре чернела пятиконечная звездочка с маленькой латинской буквой «m».

— Будто описание сцены с Паоло и Франческой, — вполголоса сказал я, рассматривая подарок.

250

«Конец игры», после чего «Акт без слов» (фр.).

251

Издательство «Полночь» (фр.).

— С кем? — спросила она, закрыв сумку.

— Я вам однажды рассказывал. С теми, которые читали повесть о Ланселоте, но перестали ее читать… не дочитав до конца.

— Так оно и бывает, — развела она руками жестом «Что делать! C'est la vie!».

— Пожалуйста, напишите мне здесь что-нибудь на память, — я отчаянно искал какую-нибудь зацепку, которая позволила бы хотя бы на мгновение продолжить игру. — Книга без посвящения?

— Кто сказал, что без посвящения. Там все написано. Как положено.

Я открыл книгу. На титульном листе виднелись написанные карандашом четыре строчки:

Взгляни на тридцать вторую страницу, на заключительную реплику Нелл,

Прилагательное это? Или глагол в повелительном наклонении?

Вот последний вопрос по окончании учебы Pour mon meilleur disciple [252]

24 июня

— Карандашом? И без подписи? — поднял я взгляд от книги.

— Разве кто-нибудь еще мог тебе так написать? — кокетливо спросила она.

252

Моему лучшему ученику (фр.).

— Нет, конечно, — ответил я.

— Тогда в чем дело? А что карандашом… Ну, что ж… возможно, когда-нибудь тебе захочется это стереть.

— форма этого посвящения… — начал я загадочно, — и даже его поэтическое построение… — и продолжал, усугубив таинственность, — кажутся мне знакомыми.

— Откуда?

— Кажется, подобное посвящение написала кому-то… — я посмотрел ей прямо в глаза, однако в последний момент изменил направление удара и закончил спокойно: Иоанна Шопенгауэр.

— Уверяю тебя, я не читала, — она даже поклялась, подняв вверх два пальца.

Я начал листать томик в поисках указанной страницы.

— Не сейчас, — остановила она меня, коснувшись руки. — Потом. Когда вернешься домой.

«Теперь, — отозвался во мне голос, перефразируя Гамлета. — Если не теперь, так, значит, никогда. Теперь. Пусть будет!» [253]

Я удержал ее пальцы и опять посмотрел в глаза.

— «Fin de partie» уже был, — начал я с заколотившимся сердцем. — Теперь очередь… «Acte sans parole», — и, как я много раз видел это в кино, стал медленно тянуться губами к ее губам.

253

Шекспир У.Гамлет, акт 5, сцена 2.