Мадам

Не имело никакого значения, что рассказанная мною история была почти не связана ни с моей жизнью, ни с жизнью Мадам. Главное заключалось в другом: в результате точного попадания или удачного совпадения обстоятельств творчество стало для меня своеобразным медиумом — дало возможность выразить себя. Позволило приблизиться к недосягаемым вершинам, дало выход мыслям, чувствам и фантазиям, робкой пробой чего был всплеск воображения в кинотеатре, когда из-за занавесок я наблюдал Мадам и вдруг увидел всю ее жизнь в сжатом виде, как краткий очерк.

Я дал новелле ироничное название «Форма сбывшихся надежд, или Две сцены из жизни Артура Шопенгауэра» и пришел к заключению, что, пожалуй, излечился. Мысли о Мадам уже не причиняли мне боли. Если я чего-то и хотел, то только чтобы она прочитала мою новеллу.

Поэтому в начале нового учебного года я отправился в школу проверить, вернулась она или нет. Я почти не верил в ее возвращение, но хотел убедиться. Случилось, как я и предполагал. В школе царил хаос. К власти пришел Солитер — временно или навсегда. О «бывшей пани директор» никто со мной и разговаривать не хотел.

Свой рассказ я дал прочесть старому Константы. Он был приятно удивлен. Предложил кое-что исправить и сказал, что вещь можно публиковать. Рассказ вышел из печати примерно через полгода — в одном из литературных журналов, издававшихся в то время.

Закончив первый курс университета, я уже имел за плечами литературный дебют.

И тогда, а точнее говоря, после очередных летних каникул, в сентябре, когда мне исполнилось ровно двадцать лет, снова произошло нечто такое, что нарушило покой моей души.

На следующее утро после моего дня рождения из Франции пришла посылка — небольшой пакет. Однако принес ее не почтальон, а специальный рассыльный. Мне даже пришлось заплатить за доставку. Моя фамилия и адрес, как на пакете, так и на почтовом бланке, написаны были не от руки, а на машинке, а вместо обратного адреса стояла печать и логотип какой-то неизвестной мне фирмы. Поэтому, распаковывая таинственную посылку, я и понятия не имел, кто ее мог прислать и что в ней находится. Понятнее не стало, даже когда я развернул бумагу. В посылке находилась плоская черная коробочка с цветным портретом Моцарта в двухлетнем возрасте и сделанной золотом надписью: «Hommage `a Wolfgang Amadeus Mozart»! [256]

256

В честь Вольфганга Амадея Моцарта (фр).

Меня будто толкнуло что-то, когда я открыл коробку.

Внутри на атласной подкладке лежало вечное перо — необыкновенно элегантное. На узком золотом колечке вокруг колпачка виднелись три слова: «Meisterstuck» [257] и «Mon Blanc».

Я остолбенел, все еще не веря собственным глазам. Ведь, в конце концов, доказательств не было.

Скоро я их нашел.

В конверте, приклеенном ко дну плоской коробки с авторучкой, находилась цветная почтовая открытка с видом на Монблан, а на ее «почтовой» стороне я увидел написанные карандашом знакомым мне почерком следующие слова:

257

Проба пера (нем.).

Tout се qui na^it d'une source pure est un myst`ere. A peine si la po'esie elle-m^eme ose le d'evoiler [258] . Ответил ли (себе) на мой вопрос последний? Инструкцию найдешь внутри.

Дрожащими руками я начал обследовать коробку: какое еще потайное отделение, кроме отделения для авторучки, может здесь находиться. Наконец я нашел его — «второе дно» — под черным passe-partout, подвижным, съемным. Там лежал листок картона с золотым обрезом, на котором я увидел шесть написанных чернилами от руки, почерком Мадам коротких рядов строк, изящно, каллиграфически выстроенных в тесную колонку:

258

Загадку, что с чистого источника начало получило, Лишь песня, но с трудом, сумеет угадать ( фр.).

De la part du Verseau dans la force de l'^age

pour la Vierge `a l'^age viril

(depuis le Dix Septembre)

au lieu d'une plume d'oie

avec les meilleurs sohaits

de courage et de…

Victoire [259] .

Я смотрел на все это, как загипнотизированный, постепенно постигая многозначительность, точнее, взаимосвязь полученных мною слов и предметов. А смысла в них было более чем достаточно! Начиная от «первопричины», — что она вообще отослала мне посылку, что вообще решила сделать мне подарок в честь двадцатилетия и переслать его по почте; оформления этого подарка, то есть его содержания: вечного пера марки «Mon Blanc» модели «Hommage a Mozart»; до его «предуведомления», «сопроводительной записки» — таинственных и трогательных строк.

259

От Водолея в зрелом возрасте Деве в возрасте мужском (от десятого сентября) вместо гусиного пера с наилучшими пожеланиями отваги (успеха) и… Виктории (Виктория) (фр.).

Она знала и помнила дату моего рождения! Знала мой адрес! — Откуда? Возможно, из школьных бумаг. — Значит, она записала мои данные и взяла с собой. Зачем она это сделала? — А если не из моей школьной анкеты, то откуда и как их получила? — И потом, она помнила свой «вопрос последний», заданный мне в посвящении, и в деталях помнила мое сочинение. Подчеркнув три буквы, она сделала тонкий намек на такую мелкую деталь, как гротесковый, псевдонаучный вывод, что выражение «virginit'e» [260] якобы происходит от латинского «vir» [261] . — А от «vir» происходит «viril», напоминала она мне, подчеркнув три буквы, — прилагательное, которое определяет свойственное тебе сейчас состояние, а не «virginit'e», на чем ты так настаивал.

260

Девственность (фр.).

261

Муж, мужчина (лат.).

Самой идеей подарка — а это должно быть именно перо — она также обращалась к моему истолкованию занятий звездной Девы и напоминала о моем стремлении стать писателем.

В проявлениях столь поразительной памяти и скрупулезности я усматривал следы — как далекого эха — характера ее отца в описании Константы. Мне вспомнился один факт из истории их дружбы, когда ровно в полдень шестого августа они встретились в Швейцарии на какой-то маленькой железнодорожной станции, договорившись об этом — по его инициативе — восемь месяцев назад неожиданно и случайно на улице в Варшаве.

Но и это еще не все! В мозаике, составленной из слов, попадались осколки слюды из «геологических» слоев ее жизни, о которых «официально» я ничего не мог знать. Открытка с видом на Монблан, выражение «la force de l'^age» и, наконец, слово «Victoire», которое она употребила не только как дополнение к «souhaits», но и как имя — подпись. Конечно, всему этому можно было найти другие объяснения. Почтовую карточку с вершиной Монблан она могла выбрать по ассоциации с маркой вечного пера безо всякого намека на планы и мечты отца, связанные с местом ее рождения; «la force de l'age» — это выражение из обиходного языка, и не нужно немедленно бросаться читать Симону де Бовуар, чтобы им пользоваться; а «Victoire» могла быть, в конце концов, намеком на кульминационный момент в моем сочинении и на роман Конрада «Победа», цитаты из которого щедро выписаны в «Cahier des citations».

Однако я в это не верил. Я считал, что в ее словах скрыта глубинная связь с драмой ее жизни. Но если я прав, если все эти «стигматы» отражали особенности ее индивидуальности, то возникал вопрос, зачем она затеяла такую игру? Может, она все же знала, что я столько о ней узнал (но от кого? каким образом?), и в такой оригинальной форме ставила меня в известность? Но чего она хотела этим добиться?

И, наконец, ключевой вопрос: связан ли этот сюрприз с «топ oeuvre» — моим недавним литературным дебютом? Неужели она читала мой рассказ? Как он мог попасться ей на глаза? И что бы это значило? «Хорошо пишешь, теперь… напиши, пожалуйста, что-нибудь для меня. Во имя своей любви… своему Моцарту»?