Мальчик из Брюгге

Куда бы я ни попал, мне будет очень не хватать тебя, Ян. Не знаю, станешь ли ты когда-нибудь художником. Ты, наверное, удивишься, но я не хочу, чтобы ты им стал. Жизнь художника — это щемящая тоска, душевная боль, страдание, ежечасная битва с самим собой. Триумф и спокойствие уживаются крайне редко. И все же что бы ты ни делал, делай это изящно, спокойно, с желанием превзойти себя.

Нежно тебя обнимаю…

Твой отец

Ян Ван Эйк».

С щемящим сердцем Ян передал письмо Идельсбаду:

— Возьмите. Прочитайте. Может быть, вы измените свое мнение о моем отце.

Гигант с серьезным видом прочитал послание.

— Он любил тебя, Ян. Вот и все, что я запомнил.

Идельсбад направился к подносу, на котором мерцала дюжина свечек, воткнутых в треугольные держатели, и поднес к одному огоньку уголок карты.

Вскоре пергамент превратился в кучку пепла.

— А сейчас, — произнес он, обращаясь к Яну, — поищем какой-нибудь постоялый двор. Уже поздно для об ратной дороги.

— Я тут знаю один: «Рыжий петух». Вы не против, если мы остановимся в нем?

— Нисколько. Но почему этот, а не другой?

— Потому что отец часто останавливался там.

— Пойдем туда.

Собираясь выйти, португалец оглянулся на запрестольное украшение, чтобы в последний раз взглянуть на него.

— Никогда не видел ничего красивее. Твой отец действительно был очень талантливым.

— Больше чем талантливым — в нем была доброта.

* * *

Ян плохо спал в эту ночь.

Едва Идельсбад открыл глаза, как он спросил его:

— Почему именно меня?

— Не понял…

— Я все думаю об этой гильдии, об этих людях. Зачем им меня убивать?

— Мод задала мне такой же вопрос. Я не знаю, Ян. — Помолчав секунду, Идельсбад продолжил: — И все же должно быть какое-то объяснение.

Гигант встал с кровати и подошел к окну. Улица была пустынна. Красный солнечный круг медленно поднимался за колокольней.

— Представим, — продолжил он, — что ты невольно узнал какие-то сведения. Эта информация настолько важна, что может свести на нет некий заговор.

— Но я ничего не знаю!

Идельсбад подчеркнул:

— Я сказал: невольно, независимо от тебя. Твой отец не принадлежал к простым смертным. Он был богат, общался с важными персонами. Не могло так быть, что однажды он доверил тебе нечто необычное?

Без малейшего колебания мальчик ответил:

— Нет. Впрочем, он и сам удивлялся этим убийствам. Он ничего не понимал. Если бы у него было на этот счет какое-то мнение и он предполагал, что они напрямую связаны с ним или с одному ему известными секретами, он бы так открыто не высказывал своего непонимания. Более того… — Ян сел на краю кровати и возбужденно продолжил: — Вы прочитали письмо. Безопасность семьи была для него превыше всего. Узнав, что нам надо чего-то опасаться, отец моментально среагировал, пренебрег своим поручением, герцогом и всем остальным. Неужели вы думаете, что, доверив мне по неосторожности ценную информацию, он не предостерег бы меня, как сделал в случае с картой?

— Верно, — согласился Идельсбад. — Ван Эйк бы уж точно тебя предупредил.

Он направился к скамье, куда сложил свою одежду.

— В любом случае нас это больше не касается. Возвращаемся в Брюгге. Родригес ждет нас в канцелярии.

* * *

Родригес их не ждал. Он валялся в луже крови около камина. Его скрюченные пальцы были прижаты к глубокой зияющей ране на животе.

Ужаснувшись, Идельсбад велел Яну остаться у двери, а сам бросился к молодому человеку. Тот приподнял веки, его лицо уже исказилось от страшного удара смерти.

— Дон Франсиску… — простонал он. — Берегитесь… они ищут вас…

— Кто?

Итальянцы… Они проследили за вами… Они знали… — Он показал в угол комнаты. — Деньги… в шкатулке… Они не взяли их… Вчера… я забыл вам сказать… Для вас послание из Лиссабона… от принца Энрике…

— О чем оно?

Ответа он не получил.

— Родригес, умоляю! Мужайся! Что в послании?

— Энрике… Принц на пути во Флоренцию… Он беспокоится о вас… Он…

Последние слова затухли в горле агонизирующего. Он издал не то вдох, не то выдох. Его рука сильно сжала руку Идельсбада, разжалась и безжизненно упала.

Гигант застыл в неподвижности, не в силах сделать ни одного движения.

Энрике… во Флоренции? Возможно ли такое? Если Родригес сказал правду — да и как сомневаться в этом? — это значило, что инфанту грозит опасность.

Словно из тумана выплыло предупреждение Петруса Кристуса: «Развязка близится… Раз и навсегда они отделаются от отребья, от подонков человечества. В этот день Флоренция вместе со всеми вероотступниками исчезнет в адском огне. Это будет Апокалипсис… в День успения».

Идельсбад поднялся, подошел к шкатулке, откинул крышку. Кошель был там. Он взял его, повернулся к Яну. Мальчик все еще стоял у порога, отвернувшись, закрыв лицо руками. Гигант легонько подтолкнул его и прикрыл дверь.

Неяркий свет на площади Марэ показался им вдруг ослепительным, контрастируя с погруженным во мрак миром, который неумолимо втягивал их в пучину отчаяния. Заметив каменную скамью, Идельсбад подошел к ней и тяжело сел, словно погрузнев в несколько раз. Он долго сидел молча, углубленный в свои мысли. Ян, сидя рядом, с тоской посматривал на него, не решаясь нарушить горестное раздумье.

— Да, — наконец пробормотал гигант, — жизнь — штука презабавная. Какого черта Энрике вздумалось ехать в Италию? Почему именно сейчас? Ведь он много лет отказывался покидать свое логовище в Саграх.

— Может быть, ему захотелось поплавать? — предположил Ян. — Не вы ли говорили, что он по-настоящему никогда не выходил в море?

— Если это и так, признаться, момент выбран неподходящий! Ты разве не учитываешь последствия? А вдруг и в самом деле Флоренцию ждет катастрофа? Нечего и сомневаться, что он окажется одной из жертв. — И Идельсбад решительно заявил: — Лиссабон отпадает.

Немой вопрос отразился на лице Яна.

— А ты как думаешь? Это мой друг. К тому же и мой принц. Вопроса быть не может, чтобы я покинул его на произвол судьбы. Ты сказал, что в Пизу должен отплыть корабль?

— Да. Если тот служащий, который сообщил мне об этом, не ошибся, карака должна сняться с якоря сегодня.

— Тогда не стоит терять ни секунды. — Он вскочил со скамьи. — Боже, сделай так, чтобы она еще стояла у причала!

* * *

Карака стояла у причала. Пришвартованная в порту Слейса, она, чистенькая, сверкала на солнце. С низкой осадкой, приземистая и округлая, она была похожа на яйцо, брошенное в волны. На конце высокой мачты трепыхался флаг с гербом Пизы.

Вдоль набережной громоздились ящики с сухими продуктами, большие бочки с вином и бочонки с порохом, выгруженные этим утром из трюмов судна. На палубе суетились матросы, готовясь поднимать якоря, другие хлопотали внизу бизани и реи. Уже отдали паруса. Судно должно было вот-вот отчалить.