Мальчишечье море

Однажды, после очередного скандала, я спросил её, почему она до сих пор живёт с моим отцом: не проще было бы развестись или уехать. Мама тогда, грустно улыбнувшись, ответила:

– Стю, ты просто ещё ничего не понимаешь. Это был мой выбор и сейчас уже поздно что-то менять. К тому же мальчикам нужен папа. Для того чтобы стать настоящими мужчинами, вы должны вырасти в полной семье. Да и ваш папа только с виду такой независимый и крутой, но если мы уйдем от него, он и дня без нас не протянет. Когда ты станешь взрослым, ты меня поймешь.

Странная логика, женская, но в чём-то мама тогда была права. После каждого скандала наступал период раскаяния. Отец извинялся, просил прощения и всякий раз давал клятву, что он больше не будет, и звучала она именно так. По-детски: не буду, но вы сами виноваты – довели. Но я ему не верил и всегда ждал склок и ссор. Порой меня напрягала его излишняя веселость, и возникала мысль, что батон слишком игривый, и следует насторожиться. Я не знаю, как назвать это чувство. Ты как будто живешь на пороховой бочке с коротким фитилём, которая детонирует раз в неделю. Мы втроём даже придумали кодовые слова: жёлтый уровень – значит пока всё хорошо, но лишнего лучше не болтать, оранжевый – все ведут себя собрано, улыбаются плоским шуткам отца, красный – знак высшей степени накаленности обстановки, точка невозврата, когда даже простое слово, сказанное с неправильной интонацией, способно вывести батона из обманчивого равновесия.

– Брая до сих пор нет, – спокойно сообщила мне мама. – Я звонила Уоллесам – он к ним сегодня не приходил. Герберт об этом узнает и у него появится новый повод для скандала.

Вот этого нам не хватало! Я ощутил раздражение: иногда младший брат доставлял мне кучу проблем. За окном – изморось, стекла в мелких каплях; сильный ветер пригибал пожелтевшие кусты к земле. Мне предстояло всё бросить и по ненастью отправиться на поиски Брайана.

– Ты все-таки зайди к Уоллесам, может Фил его видел, – попросила меня мама, когда я в холле одевал поверх своей оранжевой свифтшотки дождевик.

Уоллесы жили на нашей улице Хинд Клоуз, совсем рядом – через пять домов, – потому моему брату позволялось ходить к ним без сопровождения. Обычная семейка: фазер, мазер и сынуль, которому было столько же лет, как и Браю. Они вместе посещали начальную школу Баден Повелл и дружили много лет. Филип таскался за Брайаном, как хвост, и, по-моему, его боготворил. Стоило Браю завести новый фэндом [9] , как Фил сразу брал с него пример. Брат одно время полюбил мультик про паровозик, и его дружок незамедлительно раскрутил своих родителей на покупку игрушечного уродца с бледным лицом утопленника. Или взять хотя бы историю династии Скайуокеров. В сентябре Брай выпросил у отца подарок за хорошую учёбу, и тот купил ему синий меч Люка. Мама сшила белый балахон, похожий на шерстяной халат, и мой брат разгуливал в нём по дому. Фил немедля прибежал к нам в гости в чёрной маске и с красным трехрогим световым мечом. Они принялись сражаться и дружок Брая постоянно ему поддавался.

9

От англ. fandom, букв. фанатство – неформальное (как правило) субкультурное сообщество, участники которого объединены единым интересом, связанным с произведениями искусства – пристрастием к определённому фильму, книге, сериалу и т. д.

Наверное, дружба и должна так строиться: кто-то главный, а кто-то всегда в тени. Но для меня это как-то было дико. Я к такому не привык. Равноправие, взаимопонимание, доверие – вот что должно лежать в основе дружеских отношений в моем понимании. Хотя мне было трудно судить, друзей в возрасте Брая у меня не было, а моей дружбе с Сэнни слегка лишь больше года.

Улица встретила меня неласково: едва ли не ураганный ветер принялся сдирать с моих плеч дождевик, кроссовки намокли. От холода и сырости покраснели пальцы и кончик носа – под ним стала скапливаться влага. Безрезультатно заглянув к Уоллесам, я двинулся по Хинд Клоуз обратно к своему дому, но не свернул на подъездную дорожку, а прошёл дальше, думая по пути, где Брай может околачиваться в такую погодку столько времени. Я всерьёз переживал, думая, что он весь продрог и промок. Если он простынет и заболеет, то батон три шкуры спустит с меня и мамы.

Признаюсь честно, в последнее время, когда отец орал на меня, я его не боялся и не обижался, просто воспринимал его вопли, как некий громкий задний фон, этакий бэкграунд [10] . Иногда ловил себя на мысли, что если наложить на него своё пение, то может получиться нечто. Правда свой голос мне пришлось бы подвергнуть компрессии [11] : природа меня обделила, наградив, словно в насмешку, тремя октавами. Но зато я мог разбить громоподобный рёв батона на отрезки, обработать их реверберацией [12] , добавить 808бас, разнообразить все несколькими ударными киками, вплести дипер [13] , и вот он шедевр – готов. Жаль, что у меня так и не хватило решимости.

10

Фон трека, то на чём он построен (англ. Background – задний план)

11

Применяется для сжатия динамического диапазона трека, т. е. уменьшить разницу между самыми громкими звуками (пиками сигнала) и средним уровнем сигнала трека.

12

Реверберация – это процесс постепенного уменьшения интенсивности звука при его многократных отражениях.

13

Бас-гитара.

Район Треморфф, где живет наша семья не совсем благополучный, но и не такой дрянной, как соседний Сплотт – здесь обитают более или менее приличные люди, но и до того же Уитчерча или Мейнди ему очень далеко. Улица Хинд Клоуз, на которой последним и стоит наш дом, упирается в огромный пустырь Пенгэм Грин. Это место нечто среднее между парком и помойкой. Там полно всякого мусора, в кустах всегда трутся какие-то подозрительные личности. Мама запрещала Браю ходить по пустоши одному. Я же часто там бывал для того, чтобы сократить свой путь в школу и обратно, избежать столкновений со старшими ребятами и просто ни с кем не встречаться по дороге. Пенгэм Грин начинается сразу за невысоким забором из металлической сетки, который тянется вдоль боковой стены нашего дома. Окно моей комнаты выходит как раз на эту сторону. Пустырь выступает в качестве буферной зоны, огораживая наш район от сталеплавильного завода и побережья.

На протяжении всего прошедшего лета я наблюдал за тем, как ночами перемещаются картонный коробки, складируемые за высоким забором гипермаркета Теско, который располагался неподалеку, на территорию пустоши. Увлекательное было зрелище.

Городские власти, стремясь очистить от мусора и облагородить Пенгэм Грин, чтобы потом можно было гордо величать этот участок земли парком, как-то понагнали людей, преимущественно иммигрантов, и вывезли весь хлам на трёх больших грузовиках. Но все их усилия оказались бесполезны, так как на следующее утро коробки каким-то необъяснимым способом материализовались в разных уголках пустоши. Некто выложил из них пирамиды высотою в восемь футов. Простояли они, правда, не долго, позже их разметало ветром, налетевшим со стороны залива. Естественно у городской управы возникли серьёзные претензии к руководству гипермаркета, но те лишь пожали плечами и сказали, что разберутся и выяснят, кто из их работников занимается подобной фигней. Коробки снова собрали уже силами коллектива магазина и благополучно отправили на свалку. На пару дней все успокоилось, но потом пирамиды появились вновь, причем в тех же местах, что и предыдущие. Их еще раз ликвидировали, но безуспешно. В течение нескольких следующих недель они возникали с завидной периодичностью. Все наши соседи гадали, кто же их расставляет, некоторые отправлялись в ночные дежурства, осматривали местность. Я тоже несколько ночей пробовал не спать, желая понять, кто всем этим занимается, но так ничего и не увидел. Всё закончилось тем, что городские власти плюнули на Пенгэм Грин и о парке забыли. Пустошь вновь оказалось в полной власти подозрительных индивидов, которые появлялись там ближе к вечеру.

Пока я шёл по натоптанной тропе, пролегающей вдоль чащобы высоких кустов вперемешку с побуревшим бурьяном, мне никто не встретился. Я то и дело оглядывался по сторонам, просекал ситуацию, готовый в любой момент броситься наутёк. Наушники не давали мне преимущества первым услышать об опасности, но от удовольствия послушать сеты популярных ди-джеев и музыкальных продюсеров, пока ищу своего брата, я отказываться не собирался.

Можно назвать меня трусом, бабой, кроликом. Сколько себя помню, у меня всегда были трения со сверстниками, и прочим сбродом, посещавшим среднюю школу «Высокие Ивы». И я вывел на основе своих взаимоотношений с ними аксиому, что неважно, урод я или нет, просто окружающим, но не всем, а только тем, кого можно называть хантсмэнами, всегда нужен мальчик для битья; они выбирают себе жертву и непостижимым образом, как будто сговорившись на ментальном уровне, травят, презирают, ненавидят. Они, как стая, потому я всегда начеку.

Преодолев земляной вал, отделяющий задний двор моей школы от пустоши, я выбрался на футбольное поле. Хотел обойти здание своей альма-матер и поискать Брая в парке, который находится выше по Мерсиа-роуд, но заметил брата в зелёной курточке на подходе к парковке перед школой. Он, посмотрев по сторонам, пересёк затихшую из-за непогоды Силвод-роуд, махнул рукой и бегом направился ко мне. Судя по всему, он шёл с побережья залива, куда ему строжайшим образом было запрещено ходить не только мамой, но и отцом.

Там на узкой полоске берега залива, за шоссе Ровер-уэй, иммигранты самовольно возвели небольшой посёлок – поставили несколько сборных домиков и старых, облезлых, покрытых ржавчиной, трейлеров. Городской совет пытался несколько раз выдворять их из стихийного поселения, но те пошли жаловаться по всем инстанциям, напомнили о политике толерантности и власти отступились, лишь на всякий случай огородили территорию бетонным забором. Наивные. Со временем посёлок, у которого не было официального названия, разросся и теперь состоял из беспорядочно разбросанных улиц, заваленных различным мусором, ворованным металлоломом, старыми покрышками и прочей дрянью, за что и получил громкое и говорящее само за себя название от местных – Гербидж.