Малышка

— Выглядишь не очень, — хлопочет вокруг меня Костя, усаживает на стул, а сам становится рядом.

Оооо, я обожаю, когда он это делает: массирует пальцами мои виски, мягко, но настойчиво прогоняет напряжение, и вообще действует словно таблетка Счастья. Понятия не имею, где и у кого он научился этим фокусам, но это чистое блаженство. Настолько сильное, что я не могу сдержать довольное урчание.

— Завтра, в семнадцать ноль ноль, — вторгается в мою личную Нирвану Машенька. — А премьера после завтра, в это же время. Маркером на лбу писать не нужно?

Вот же обломщица.

— Ну, когда я тебя подводила? — недовольно ворчу я.

— Никогда, но, согласись, после такого загула с кем угодно может случиться первый раз.

— У меня никогда ничего не случается просто так. Вся жизнь — как часики. — И это правда. Я могу сколько угодно валять дурака, но правда в том, что все мои действия всегда служат достижению той или иной цели. Когда жизнь так коротка, глупо тратить ее на всякую ерунду.

Послезавтра у нас Большой День: премьера Ромео и Джульетты. Машенька — постановщик. И ее видение истории молодых любовников в корне отличается от видения Шекспира. Ну хотя бы в том, что все декорации мы перенесли в нашу современность и моя героиня, Джульетта, девушка без комплексов и будет половину пьесы разгуливать в ультракоротких шортиках и майке с надписью: «Съешь меня, Ромми!» Машенька ожидает аншлаг, но правда в том, что никому наше аматорство, кроме нас самих, не интересно. Поэтому скептик во мне говорит, что будет настоящим чудом, если хотя бы первые ряды стульев займут родственники актеров и просто сочувствующие бездельники.

— А приходите ко мне? — предлагаю я Машеньке. Вижу, что она озадачена, но уже встала в стойку, словно гончая на добычу. — А что? Места полно, сама же видишь. И не придется торопиться, чтобы втиснуться между «Колобком» и «Синей птицей».

Последние две постановки — личная Машенькина сердечная боль. И если «Синяя птица» еще близка к оригиналу, то на фоне артхаусного «Колобка» мы можем выглядеть просто серой массой любителей.

— И это не проблема? — спрашивает Машенька.

— Стала бы я предлагать, — пожимаю плечами я. Кому мы, десяток калек, можем помешать?

— Тогда в шестнадцать, — не теряется наш режиссер. — Чтобы лучше отрепетировать.

Тапочек в последний раз проводит пальцами по коже у меня на затылке, вызывая во мне новую волну удовольствия. Все-таки массаж придумали боги.

— Лучше? — Он чуть-чуть откидывает меня назад, так, чтобы моя голова покоилась у него на груди, перебирает пальцами волосы на висках, успокаивая.

— Чувствую себя жертвой самого нежного в мире паука, — жмурюсь и шепчу я.

И снова облизываю губы.

Чтоб ему провалиться!

Глава четырнадцатая: Рэм

Я безумно устал, вымотался физически и морально. И на самом деле просто чудо, что после такого марафона у меня до сих пор не отвалился член. Представьте, на что способна темпераментная женщина, которая замужем за старичком? А теперь представьте, что их таких две, они обе совершенно без комплексов и решительно настроены провести ночь так, чтобы впечатлений хватило на пару недель. Кто-то скажет — счастья, а я скажу — забег на выживание.

И самое мерзкое в этом то, что я даже не чувствую особого удовлетворения. Нет, конечно, крошки выдоили меня досуха, а в моменты моих передышек между забегами устраивали такие шоу, что любое порно нервно курит в сторонке. Но… все не то.

Я какой-то чертовски опустошенный что ли. Как ракушка, из которой вынули содержимое, склеили и снова бросили в воду. Поэтому я не спешу ехать домой. Возвращаюсь в офис в шестом часу утра, машу охране, чтобы не обращали внимания на мои заскоки, захожу в кабинет. Без сил падаю на диван и, прежде, чем отключиться, завожу будильник ровно на час. Достаточно, чтобы прийти в себя.

Но просыпаюсь не от будильника, а от того, что кто-то покашливает у меня над головой. Инна Борисовна, моя секретарша: чудесная женщина средних лет с устроенной личной жизнью и тремя прекрасными детьми, что, несомненно, самая лучшая страховка от поползновений в сторону моей пока еще неженатой ширинки.

— У вас все в порядке, Роман Викторович? — с тревогой спрашивает она.

Я молча киваю и с самой искренней благодарностью на лице принимаю из ее рук чашку горячего кофе. То, что нужно.

— Что у нас на сегодня? — спрашиваю, когда после третьего глотка мозги становятся на место. — Только, Инночка, самое важное, хорошо? Чертовски голова болит.

Она тут же, без заминки, снова поражая меня своей феноменальной памятью, называет все встречи, совещания и мероприятия, где меня ждут. Сразу же вычеркивая парочку, но, подумав, и еще одно. И так домой не попаду раньше двенадцати.

— Инночка, могу я положиться на ваш изумительный женский вкус и чувство прекрасного? — И откуда в моей башке все эти слова?

— Цветы? Украшение? Дорогой знак внимания?

Моя верная секретарша понимает с полу слова.

— Цветы и безделушку на ваш вкус. И на карточке какую-то романтическую фигню.

Ольга не беспокоит меня уже несколько дней, значит, достойна небольшой награды. Завтра, если выдержит без истерик, я отдам ей машину. Чувствую себя засранцем, потому что иначе, как дрессировкой это и назвать нельзя, но с некоторыми женщинами только так и нужно, иначе сядут на шею.

Я с рвением окунаюсь в работу — и домой попадаю только к четырем часам, уставший, не выспавшийся и с чувством, что мне не нужно было сюда ехать. СМС-сообщение от Ольги застает меня буквально на пороге: короткое, лаконичное, нежное. Узнаю ту женщину, на которой собирался жениться. И вспоминаю, почему выбрал именно ее. Она даже не пытается узнать, когда мы встретимся, не напоминает о том, что уже через два дня генеральная примерка и она чуть не из шкуры лезла, чтобы привлечь меня к этому идиотскому занятию. Приятные метаморфозы.

Я несколько минут стою у двери, анализируя последние дни, и вдруг понимаю, что мне не стоило здесь оставаться. Что Влад с ролью няньки неплохо справляется и без моего участия. И покупкой погремушек капризному ребенку я перевыполнил план «Хороший брат» на десять лет вперед.

В дом я захожу полный решимости собрать вещи — к счастью, их немного — и больше никогда здесь не появляться.

Но от моего плана не остается камня на камне, когда я вижу… Её.

Мою Бон-Бон, которая блистает на импровизированной сцене посреди гостиной, декламируя, кажется, монолог шексировской Джульетты. Во что она, черт подери, одета?! Те джинсовые лоскутки на ее заднице не тянут на «шорты» даже при всей моей терпимости к открытой одежде. А кофточка… Нет, она мешковатая, и с рукавами, если бы не три «но»: во-первых, она сползла с ее плеча, во-вторых, она короче на животе и маленькая блестюшка в пупке жестко таранит мой взгляд. Но самое важное, конечно же, «в-третьих», потому что Бон-Бон без лифчика, и я совершенно четко вижу очертания ее маленькой аккуратной груди. От полного взрыва мозга меня спасает лишь то, что соски прикрыты печатными буквами «Р» и «И».

— Пиздец, — говорю я, совершенно не пытаясь фильтровать слова. Все мои фильтры и предохранители только что перегорели, нужно быть честным самим с собой. И на этот раз мне вряд ли удастся починить их еще одной ночью бессмысленного и беспощадного траха.

Моя мизансцена тут же производит должный эффект: шесть пар женских глаз устремляются в мою сторону. И я вдруг понимаю, что среди них нет парней. Слабое, но успокоение для моих нервов.

— Если это все, что ты хотел сказать… — начинает Бон-Бон, но я жестко затыкаю ей рот.