Мама Белла

– - В какие края направляетесь?

– - Будем исследовать Кругобайкальскую дорогу. Два года изучали ее историю, а теперь пойдем взглянем на историю вживе.

На том мы с ней тогда и разошлись. А примерно месяца через полтора гляжу, ее воспитанники снова укладывают рюкзаки.

– - Куда же на этот раз?
– - спросил у Беллы Степановны.

– - В Тофаларию. Двухнедельный поход на оленях. Вы представляете, как это здорово? Моя ребятня обалдевает.

Точно! Вижу: жух, жух -- туда-сюда носятся воспитанники, получая продукты и скарб со складов. Командир, отмечаю, уже другой, девочка. И в повадках -- словно бы родная дочь Беллы Степановны: так же резко вскидывается всем телом и требует к себе кого-нибудь, так же рубит фразы, такая же худенькая, маленькая, бегучая -- слепок с Беллы Степановны, только курносенький, смешной, наивный. Я замечал, они все хотят походить на нее, свою "маму Беллу", как тайком зовут.

– - Что-то у вас часто меняются командиры, -- спрашиваю у Беллы Степановны.
– - Каждый месяц -- новый.

– - Да!
– - гордо -- но у нее славно получается: не задиристо и не обидно -- заявляет она.
– - У нас так заведено. Каждый должен попробовать себя и в начальниках, и в подчиненных. И бригадиры меняются постоянно.

Чуть меньше месяца минуло, смотрю, а ее ребята снова укладывают рюкзаки, испытывают надувные лодки.

– - Куда же вы на этот раз?

– - По Иркуту будем сплавляться. О-о, там, я вам скажу, места-а-а: закачаешься!
– - Так, по-молодежному, иногда выражается Белла Степановна.

Вообще мне кажется, она не умела быть не молодой. Случается такое с редкими людьми: пребывали они когда-то молодыми, да так и задержались в этом благодатном возрасте. Им говорят, что пора вспомнить себя. А они несутся в своих делах, ветер словно бы свищет в ушах -- и они не слышат, что там им говорят.

– - Очень часто вы в походах, -- как-то сказал Белле Степановне.

– - А я вообще только в походах и жила бы с детьми!
– - со своей обычной озорной горделивостью заявила она, но сморщила губы: -- В этих стенах ску-у-учно воспитывать. А там, в тайге... ах, что рассуждать. Надо вас тащить в лес -- там все поймете. Так хочется, -- неожиданно перестроилась она на серьезную ноту, -- чтобы каждую минуту в их жизни было что-то красивое, необычайное. Ведь сердца у детей -- сплошные раны. А что они успели пожить?! Надо залечивать рубцы. Лучшее лекарство -- красота.

Мне не довелось побывать с ней и ее детьми в походах, увидеть, как они "вживе" изучают историю, как врачует она души, но я видел ее воспитанников после походов, -- до того они отличались от остальных интернатских детей! Тех чаще видишь сосредоточенно-угрюмоватыми, редко улыбающимися, все болеющими до сероватой бледности на лицах какими-то своими нелегкими думами. Печальными маленькими стариками и старушками они воображались мне. А ребятня мамы Беллы -- бодрый бесенятский дух так и крутит в них, брызжет во все стороны, как фонтан. Разговоров о походе с товарищами из других классов столько, что ни одна толстая энциклопедия не уместит. И обсосут косточки каждого мало-мальски интересного происшествия, и навыдумывают с гору. Если слышите, что какая-то группа восьмиклассников заливается смехом, -- дети мамы Беллы. Если видите возню в коридоре -- тоже они. Если встречаете румяное детское лицо -- и оно чаще всего оттуда же.

Позже я узнал: как турист Белла Степановна в интернате обособленно-одинока. Что-то не тянет других воспитателей в комариные таежные дебри, на горные тропы и речные стремнины. Если выводят детей в поход, то раз-два лет в пять-семь, куда-нибудь в лесок, который находится сразу за городом. Сердятся они на свою "звезду незаходящую": как, видимо, безмолвный она для них укор. Можно ли за это винить женщин? Мне кажется, что нельзя: все же не каждому суждено быть "звездой незаходящей". А вот сердиться не надо бы!

Как-то прибыла Белла Степановна с воспитанниками из какого-то похода. Вваливается заснеженная, краснощекая ватага в фойе. А на вахте разговаривают три-четыре воспитательницы. Белла Степановна -- к ним:

– - Здравствуйте, девочки! А вот и мы нарисовались!

Но воспитательницы -- короткое, прижатое "здравствуйте", не улыбнулись, не спросили, как и что, -- а как в таких случаях не полюбопытствовать? Повертели с особенной озабоченностью головами, словно бы искали своих воспитанников, и скоренько разошлись. Белла Степановна зорким прищуром посмотрела вслед, как на меня когда-то, однако тяжел был этот взгляд. Хотела было идти к детям, но я подошел:

– - Что ж они так?

– - А ну их!
– - хлопнула она себя по ноге, как сгоняют насекомое, и пошла к детям. Я понял, что ее жизнь в коллективе не сладкая и, видимо, полна драм.

Белла Степановна неожиданно вернулась:

– - Не хотите со своими детьми и с нами встретить Новый года в лесу? Это будет бесподобно!
– - уже улыбалась она.

– - В лесу?!

– - Да-а-а! Вывезем ребятню и тако-о-о-ое там отбацаем.

Вот там я и увидел, что означает воспитывать красотой, чем-то необычайным, и как эту красоту и необычайное творить и дарить. К сожалению, мы отправились не в поход, а всего лишь автобусом вполне комфортабельно выехали на один день, точнее, ночь, на загородную турбазу.

Тронулись в путь вечером, часов в девять. Дети Беллы Степановны распевали, а она, подпевая, дирижировала. Мои воспитанники помалкивали, только две девочки нашептывали мотив в ладошку. Непривычно им было вот так запросто петь.

Белла Степановна неожиданно вскрикнула:

– - Стойте, стойте, товарищ шофер! Едем назад.

– - Что такое!?
– - затормозив, привскочил шофер.

– - Оставим в интернате всех, кто не поет: нам такие некомпанейские фуры-муры не нужны.
– - А сама подмигивает мне и шоферу.
– - Все-все, едем назад!

Мои воспитанники повскакивали с мест и -- гурьбой к Белле Степановне. А ее дети тайком посмеивались.

– - Мы будем, будем петь!
– - вперебой чуть не голосили мои.

– - Ладно, поехали. Посмотрим.

И какой расцвел у нас чудесный хор! Мои воспитанники еще только что были деревянными, угрюмыми -- стали улыбаться, подмигивать.

На турбазе было два зальца. Договорились, что до двенадцати ночи один украсят мои, а другой -- парни Беллы Степановны. Девочки тем временем пекли на кухне конкурсные пироги и накрывали праздничные столы. Мы надули три-четыре шара, кое-чем и кое-как принарядили маленькую елочку и решили: зачем особо стараться, все равно поутру отсюда уедем. Жюри мельком глянуло на наше художество, кто-то многозначительно хмыкнул, и пошли мы все в другой зальчик. Первые трое парней зашли, и слышим:

– - У-у-у-ух!

– - Что, что такое?
– - толкали мы застрявших в проходе воспитанников.

Это же надо, до чего додумались: в середине зала обсыпанная блестками елочка, а от ее маковки восемь волнистых хвойных гирлянд бегут по потолку и плавным изгибом стекают по стенам до самого пола, усыпанного хлопьями ваты, конфетти, хвоинками. Гирлянды тянутся к полу мягкими лапками-веточками, и такое создается впечатление, что вот сейчас действительно побегут или замахают лапками -- очень все воздушное, живое. Представляется, что попали мы в сказочный лес -- выглянет из-за ветки гном или зайцы вывалят на опушку. Пахнет хвоей и растаявшим снегом. Мы -- молчим.

Неожиданно забегает с мороза Белла Степановна. Дышит, как после долгого бега, и казалось, что испугана.

– - Ой, ой, ребята: кто-то кричит в лесу! Просит помощи.

Мы хватаем шапки и пальто и -- бегом за Беллой Степановной. А дело уже кралось к двенадцати.

– - Что такое? Кто кричит? Кому нужна помощь?

За темными соснами в кустарнике кто-то громко кряхтит, охает, а другой голос -- тонко пищит. Мы -- туда. Видим: в сугробе по самый пояс увяз Дед Мороз с огромным мешком за спиной, а маленькая Снегурочка тянет-потянет его за руку. Ребята не поймут, откуда взялись Дед Мороз и Снегурочка, -- ведь с нами не ехали. И я не понимаю, заглядываю в глаза Беллы Степановны. А она помалкивает и подмигивает мне. "Экая артистка!" -- подумал я.