Мандарины
Шрифт:
Я перебирала в уме наше прошлое: сплошная любовь, согласие и радость давать друг другу счастье. Какой ужас думать, что за любезностью Льюиса скрывалось недовольство.
— Вы до того упрямы, что даже не отдаете себе в этом отчета, — сказал Льюис. — Мысленно вы все улаживаете по своему усмотрению и уже не отступаетесь от этого, надо делать то, что вы хотите.
— Когда это случалось? Приведите примеры, — попросила я. Льюис заколебался.
— Мне хотелось провести этот месяц у Марри, а вы отказывались.
— Это нечестно, — перебила я его. — Когда такое случалось до Мехико?
— Я прекрасно
— Прежде всего, это были наши общие планы, — возразила я. И задумалась. — Полагаю, что я поспорила бы, но так как вам очень хотелось поехать в Нью-Йорк, я наверняка в конце концов уступила бы.
— Легко сказать, — молвил Льюис. Он остановил меня жестом: — Во всяком случае, понадобилась бы серьезная работа, чтобы убедить вас. Я пошел на маленькую ложь, чтобы выиграть время: это не так уж важно.
— Мне, напротив, это кажется важным, — сказала я. — Я думала, вы никогда мне не лжете.
Льюис улыбнулся, немного смутившись:
— Да, так оно и есть, это в первый раз. Но вы напрасно волнуетесь. Лгут друг другу или нет, какая разница, правду все равно никогда не говорят.
Я с недоумением смотрела на Льюиса. В голове у него, и верно, творится что-то странное! И на душе тяжело. Но почему все-таки?
— Я так не думаю, — покачала я головой. — Можно поговорить друг с другом. Можно узнать друг друга. Только надо сделать небольшое усилие.
— Я знаю, это ваша любимая идея, — сказал Льюис. — Но на деле — это и есть наихудшая ложь: утверждать, будто люди говорят друг другу правду.
Он встал.
— Хотя в данном случае я вам ее сказал, и мне нечего прибавить. Наверное, мы можем уйти отсюда.
— Пошли.
Мы молча пересекли парк. Это объяснение решительно ничего не объясняло. Единственная вещь была мне ясна: враждебность Льюиса. Но откуда она взялась? Он был слишком враждебно настроен, чтобы сказать мне это, расспросы ни к чему не приведут.
— Куда мы идем? — спросил Льюис.
— Куда хотите.
— Не знаю, что и предложить.
— Я тоже.
— А ведь у вас, похоже, были планы на этот вечер, — сказал Льюис.
— Ничего особенного, — отвечала я. — Я думала, мы пойдем в какой-нибудь маленький спокойный бар и побеседуем.
— Нельзя беседовать просто так, по заказу, — в сердцах сказал он.
— Можно послушать джаз в кафе «Сосайети», — предложила я.
— Вы еще не наслушались джаза за свою жизнь? Кровь бросилась мне в лицо.
— Хорошо, пошли спать, — сказала я.
— Мне не хочется спать, — невинным тоном ответил Льюис.
Он развлекался, подтрунивая надо мной, но не по-дружески... «Льюис решил нарочно испортить этот вечер; он нарочно все портит!» — с обидой подумала я и сухо сказала:
— Тогда пойдем в кафе «Сосайети», раз мне этого хочется, ведь вам не хочется ничего.
Мы взяли такси. Мне вспоминались слова Льюиса, сказанные им год назад, будто он ни с кем не ладил по своей вине. Значит, это правда! Он сохранял хорошие отношения с Тедди, Фелтоном, Марри, потому что редко их видел. Но долго выносить совместную жизнь он не в состоянии. Он безумно любил меня,
но вот прошло время, и любовь уже кажется ему принуждением. Меня снова охватил гнев, что, пожалуй, служило утешением. «Он должен был предвидеть, что с ним случится, — думала я. — Ему не следовало позволять мне отдаваться этой истории целиком, душой и телом. И у него нет права вести себя так, как он ведет себя сейчас. Если я ему в тягость, пускай скажет. Я могу вернуться в Париж, я готова вернуться».Оркестр играл отрывок из Дюка Эллингтона; мы заказали виски. Льюис взглянул на меня с некоторым беспокойством:
— Вы грустите?
— Нет, — ответила я, — не грущу. Я в гневе.
— В гневе? У вас удивительно спокойная манера гневаться.
— Не обманывайтесь.
— О чем вы думаете?
— Я думаю, что, если эта история тяготит вас, вам следует всего лишь сказать мне. Я завтра же могу улететь в Париж.
Льюис усмехнулся:
— То, что вы предлагаете, — дело серьезное.
— В кои-то веки мы выходим одни, и вам это, судя по всему, невыносимо, — сказала я. — Думаю, это ключ к вашему поведению: вам со мной скучно. Так не лучше ли мне уехать?
Льюис покачал головой.
— Мне с вами не скучно, — серьезным тоном ответил он.
Гнев отхлынул так же, как нахлынул на меня, и снова я чувствовала себя без сил.
— Тогда в чем дело? — спросила я. — Что-то есть, но что? Помолчав, Льюис произнес:
— Скажем так, время от времени вы меня слегка раздражаете.
— Я это прекрасно понимаю, — сказала я. — Но мне хотелось бы знать: почему?
— Вы мне объяснили, что любовь для вас — это не все, — заговорил он внезапно скороговоркой. — Ладно, но тогда почему вы требуете, чтобы для меня она была всем? Если я хочу поехать в Нью-Йорк, встретиться с друзьями, это вас сердит. Считаться следует только с вами, ничего другого существовать не должно, я обязан подчинить вам всю свою жизнь, тогда как вы не хотите пожертвовать ничем. Это несправедливо!
Я хранила молчание. В упреках его чувствовались злонамеренность и непоследовательность, однако вопрос заключался в другом. Впервые за вечер я заметила проблеск: в нем не было ничего обнадеживающего.
— Вы ошибаетесь, — прошептала я. — Я ничего не требую.
— Ну как же! Вы уезжаете и возвращаетесь, когда вам заблагорассудится. Но пока вы здесь, я обязан обеспечивать безоблачное счастье...
— Это вы несправедливы, — возразила я. У меня перехватило горло. Внезапно мне стало ясно: Льюис сердился на меня, потому что я отказалась остаться с ним навсегда. И пребывание в Нью-Йорке, и планы, придуманные с Марри, — все это было в отместку. — Вы сердитесь на меня! — сказала я. — Почему? Я ни в чем не виновата, вам это прекрасно известно.
— Я на вас не сержусь. Я только думаю, что не следует требовать больше того, что можешь дать сам.
— Вы сердитесь на меня! — твердила я, с отчаянием глядя на Льюиса. — А ведь когда мы говорили в Чичикастенанго, мы были согласны, вы меня понимали. Что произошло с тех пор?
— Ничего, — отвечал Льюис.
— В чем же дело? Вы сказали, что не любили бы меня так, если бы я была другой. Вы говорили, что мы будем счастливы...
Льюис пожал плечами:
— Я сказал то, что вы хотели от меня услышать.