Мандарины
Шрифт:
— Почему пишут? Для кого пишут? Если начать спрашивать себя об этом, то ничего уже не напишешь! Пишешь, и все тут, и люди тебя читают. Пишут для тех людей, которые тебя читают. Такими вопросами задаются писатели, которых никто не читает!
Это вызвало неловкость. Тем более что там действительно присутствовало немало писателей, которых никто не читал и не прочтет. К счастью, Марри все сгладил. Льюис опять замкнулся в своей скорлупе. Через четверть часа мы распрощались.
Весь следующий день Льюис хмурился; когда Дик, размахивая револьвером, с криком явился на пляж, он смотрел на него
Я ошибалась. На следующее утро Льюис ни разу мне не улыбнулся. Эллен была растрогана, потому что он отобрал у нее пылесос и пропылесосил весь дом от погреба до чердака: однако этот хозяйственный раж внушал подозрение. Льюис старался отвлечься: от чего он бежал? За обедом он был довольно любезен, но, очутившись наедине со мной на пляже, тотчас сказал резким тоном:
— Если этот мерзкий молокосос снова будет приставать ко мне, я сверну ему шею.
— Вы сами виноваты! — сердито ответила я. — В первый день вам не следовало быть с ним таким любезным.
— В первый день я всегда поддаюсь, — ответил Льюис злым голосом.
— Да, но существуют и другие люди, — с живостью возразила я. — Вам надо помнить об этом.
Сверху посыпались камушки, по тропинке спускался Дик; на нем были штаны в черную и белую клетку, белоснежная рубашка и ковбойский пояс; он подбежал к Льюису:
— Почему ты пошел сюда? Я ждал тебя наверху. Вчера ты сказал, что после обеда мы поедем кататься на велосипеде.
— Мне не хотелось никуда ехать, — ответил Льюис. Дик с упреком посмотрел на него:
— Вчера ты сказал: поедем завтра. Завтра — это сегодня.
— Если это сегодня, то, значит, не завтра, — сказал Льюис. — Чему тебя учат в школе? Завтра — это завтра.
Дик открыл рот с несчастным видом; он схватил Льюиса за руку.
— Ну давай! Поедем, — просил он.
Льюис резко высвободил руку: примерно такой вид был у него в тот день, когда он пнул каменного дракона. Я положила руку на плечо Дика:
— Послушай, хочешь, я возьму тебя кататься на велосипеде? Мы поедем в деревню, будем смотреть на пароходы и есть мороженое.
Дик без восторга взглянул на меня.
— Он обещал поехать, — сказал мальчик, показывая на Льюиса.
— Он устал.
Дик повернулся к Льюису:
— Ты остаешься здесь? Ты собираешься купаться?
— Не знаю, — отвечал Льюис.
— Я останусь с тобой: будем боксировать, — предложил Дик. — А потом — плавать...
Он снова обратил к Льюису доверчивое лицо.
— Нет! — ответил Льюис. Я взяла Дика за плечо.
— Пойдем, — сказала я. — Его надо оставить. Ему нужно о чем-то подумать. А я должна ехать в Рокпорт, и мне будет скучно одной: проводи меня. Ты что-нибудь расскажешь мне. А я куплю тебе журналы с картинками, куплю все, что ты захочешь! — говорила я с отчаянной настойчивостью.
Дик повернулся к Льюису спиной и стал подниматься по тропинке. Я рассердилась на Льюиса: с ребенком не ведут себя
так! А кроме всего прочего, мне вовсе не улыбалось заниматься Диком. К счастью, в силу своей профессии, я умею вызвать доверие ребенка, мальчик вскоре повеселел. Мы устроили соревнование на велосипедах, и в последний момент я позволила ему обогнать меня; я накормила Дика мороженым с черной смородиной, мы поднимались на рыбачью лодку, словом, я так старалась, что он не хотел отпускать меня до самого ужина.— Что ж, можете поблагодарить меня, — сказала я Льюису, входя в комнату. — Я освободила вас от этого мальчика. — И добавила: — Вы были отвратительны с ним.
— Это он должен благодарить вас, — ответил Льюис. — Еще минута, и я переломал бы ему кости.
Он лежал на своей кровати в старых полотняных брюках и рубашке с короткими рукавами и курил, глядя в потолок. Я с обидой думала, что ему действительно следовало бы поблагодарить меня. Сняв пляжное платье, я начала поправлять прическу.
— Вам пора одеваться, — сказала я.
— Я одет, — отвечал Льюис. — Разве вы не видите на мне одежды? Я кажусь голым?
— Вы же не собираетесь идти в таком виде, правда?
— Очень даже собираюсь. Не понимаю, почему следует менять костюм под предлогом того, что солнце село.
— Марри с Эллен делают это, а вы находитесь у них, — заметила я. — А кроме того, на ужин придут люди.
— Опять! — сказал Льюис. — Я приехал сюда не для того, чтобы и здесь вести дурацкую нью-йоркскую жизнь.
— Вы приехали сюда не для того, чтобы со всеми быть нелюбезным! — возразила я. — Уже вчера Эллен стала довольно странно поглядывать на вас. — Я вдруг умолкла. — О! В конце-то концов мне плевать! — продолжала я. — Поступайте как знаете.
Дело кончилось тем, что Льюис с ворчанием переоделся. «Он сам навязал мне это пребывание здесь, а теперь нарочно делает его невыносимым», — со злостью думала я. Я старалась изо всех сил, а он все портил. Я решила, что этим вечером не буду обращать на него внимания, слишком утомительно без конца следить за его настроениями.
Я выполнила то, что обещала себе: беседовала со всеми и не обращала внимания на Льюиса. В целом я находила друзей Марри симпатичными и провела приятный вечер. Около полуночи почти все гости разошлись, Эллен ушла, Льюис — тоже; я осталась с Марри, гитаристом и двумя другими людьми, мы проговорили до трех часов утра. Когда я вошла к нам в комнату, Льюис включил свет и сел на кровати:
— Ну что? Вы кончили болтать языком? Не думал, что женщина одна может наделать столько шума, за исключением, возможно, госпожи Рузвельт.
— Мне нравится разговаривать с Марри, — ответила я, начав раздеваться.
— Именно это я и ставлю вам в упрек! — сказал Льюис. И повысил голос: — Теории, вечно одни теории! Только хорошие книги делаются не с помощью теорий! Есть люди, которые объясняют, как писать книги, и есть те, кто их пишет, но это всегда разные люди.
— Марри вовсе не стремится быть романистом, он — критик, превосходный критик, вы сами это признаете.
— Он великолепный болтун! А вы тут как тут, готовы слушать его с умной улыбкой! Глядя на это, хочется стукнуть вас головой о стену, чтобы вложить в нее немного здравого смысла!