Мандарины
Шрифт:
Без стука, потихоньку, как прежде, он вставил ключ в замочную скважину и толкнул дверь; Поль ничего не слышала; она стояла на коленях на ковре, усыпанном старыми бумагами: он узнал свои письма; в руках она держала его фотографию, глядя на нее с таким выражением, какого он у нее никогда не видел; она не плакала, и при виде ее сухих глаз становилось ясно, что в слезах всегда теплится толика надежды; она смотрела в лицо своей судьбе и ничего от нее больше не ждала, мало того, она мирилась с этим. Поль казалась такой одинокой перед безжизненным изображением, что Анри почувствовал себя лишенным собственного
— Что ты тут делала?
— Перечитывала старые письма; я не ждала тебя так рано.
Она бросила бумаги в кресло и спрятала фотографию; лицо ее было спокойным, но хмурым; ему пришлось вспомнить, что она давно уже не бывала веселой; он с досадой поставил бутылку на стол.
— Тебе лучше не зарывать себя в прошлом, а немного больше жить настоящим, — сказал он.
— О! Настоящее! — Она окинула стол невидящим взглядом. — Я не накрыла.
— Хочешь, пойдем в ресторан?
— Нет! Нет! Я быстро.
Она пошла на кухню, а он протянул руку к письмам.
— Оставь их! — резко сказала Поль.
Она схватила письма и бросила их в шкаф. Он пожал плечами; в каком-то смысле она была права, эти старые застывшие слова стали ложью. Он молча смотрел на Поль, хлопотавшую вокруг стола: нелегко будет говорить с ней о дружбе.
Они сели напротив друг друга перед блюдом с закусками, и Анри откупорил бутылку.
— Ты ведь любишь красное бордо, верно? — спросил он предупредительным тоном.
— Ну конечно, — безучастно ответила она.
Разумеется, для нее это не был праздничный день; намерение торжественно отметить вместе с Поль его новую любовь было верхом слепоты и эгоизма, но, осуждая себя, Анри ощущал скрытую обиду.
— Тебе следовало бы хоть иногда выходить, — заметил он.
— Выходить? — изумленно спросила она.
— Да, высовывать нос на улицу, встречаться с людьми.
— Зачем?
— А сидеть целый день в своей норе, что тебе это даст?
— Я очень люблю свою нору, — с грустной улыбкой ответила она. — Я не скучаю.
— Не может же так продолжаться всю твою жизнь. Ты не хочешь петь, хорошо, это дело решенное. Но тогда попытайся делать что-то другое.
— Что например?
— Поищем.
Она покачала головой.
— Мне тридцать семь лет, и у меня нет никакой профессии. Я могу стать старьевщицей, да и то!
— Профессию можно получить; ничто не мешает тебе чему-нибудь научиться.
Она с тревогой посмотрела на Анри:
— Ты хочешь, чтобы я зарабатывала себе на жизнь?
— Вопрос не в деньгах, — с живостью возразил он. — Мне хотелось бы, чтобы ты чем-то интересовалась, чем-нибудь занималась.
— Я интересуюсь нами, — сказала она.
— Этого недостаточно.
— Мне этого достаточно вот уже десять лет. Он собрал все свое мужество:
— Послушай, Поль, ты прекрасно знаешь, что многое в наших отношениях изменилось, к чему обманывать себя. У нас была большая прекрасная любовь; признаемся друг другу, что она переходит теперь в дружбу. Это не значит, что мы будем реже видеться, вовсе нет, — поспешно добавил он, —
но тебе надо обрести независимость.Она пристально смотрела на него.
— Никогда я не смогу относиться к тебе дружески. — Слабая улыбка коснулась ее губ. — И ты ко мне тоже.
— Напротив, Поль...
— Сам подумай, — прервала она его, — сегодня утром ты не смог дождаться назначенного часа, ты пришел на двадцать минут раньше и стучал так возбужденно. Ты называешь это дружбой?
— Ты ошибаешься.
От ее упрямства его снова охватил гнев; однако он вспомнил, какую скорбь только что видел на этом лице, и враждебные слова застряли у него в горле; они молча закончили есть; выражение лица Поль не располагало к болтовне. Выйдя из-за стола, она спросила бесстрастным тоном:
— Вечером ты придешь?
— Нет.
— Ты не часто теперь приходишь, — заметила она и добавила с печальной улыбкой: — Это составляет часть твоего нового плана дружбы?
Он заколебался.
— Так случилось.
Она довольно долго напряженно всматривалась в него, потом медленно произнесла:
— Я уже говорила тебе, что теперь люблю тебя со всем великодушием, с полным уважением твоей свободы. Это означает, что я не требую у тебя отчета; ты можешь спать с другими женщинами и не говорить мне об этом, не чувствуя себя виноватым передо мной. Все, что есть в твоей жизни обыденного и банального, меня все более и более оставляет равнодушной.
— Но мне нечего от тебя скрывать, — сказал он в замешательстве.
— Главное, что я хочу сказать тебе, — с важным видом заявила она, — так это то, что у тебя не должно быть угрызений совести; что бы с тобой ни случилось, ты можешь приходить спать сюда, не считая себя недостойным нас. Я буду ждать тебя сегодня ночью.
«Тем хуже! — подумал Анри. — Она сама этого хотела!», а вслух сказал:
— Послушай, Поль, я буду говорить с тобой откровенно: я считаю, что мы не должны больше проводить ночи вместе. Ты так дорожишь нашим прошлым и отлично знаешь, какие прекрасные ночи были у нас раньше; не будем портить воспоминания. У нас больше нет прежнего желания.
— Ты меня не хочешь? — с недоверием спросила Поль.
— Не так сильно, как раньше. Да и ты меня тоже, — добавил он. — Не говори обратное; у меня пока есть память.
— Но ты ошибаешься! — сказала Поль. — Это трагическая ошибка! Ужасное недоразумение! Я не изменилась!
Он знал, что она лжет, но наверняка и себе так же, как ему.
— Я, во всяком случае, изменился, — мягко сказал он. — Возможно, у женщин все иначе, но мужчина не может до бесконечности желать одно и то же тело. Ты такая же красивая, как раньше, только стала для меня привычной.
Он с мучительным беспокойством искал взгляда Поль, пытаясь улыбнуться ей; она не плакала, но, казалось, была парализована ужасом.
— Ты не будешь больше спать здесь? — с усилием прошептала она. — Ты это хочешь мне сказать?
— Да, но разницы большой не будет...
Поль жестом остановила его; она верила только в обман, который придумывала для себя; смягчить для нее правду было столь же трудно, как и заставить согласиться с ней.
— Уходи, — без гнева сказала она. — Уходи, — повторила она, — мне надо побыть одной.