Мармион

Зловещий дар! В дурные дни

Врагам достанутся они!

А над верхушками шатров

Порхают тысячи флажков —

Зеленых, алых, голубых,

Косых, фигурных и прямых,

Среди султанов, лент, гирлянд

То вымпел, то хоругвь, то бант, А в центре над шатром одна

Со всех сторон была видна

Прямая крепкая сосна,

Что в валунах укреплена.

Штандарт Иакова на ней

Всех флагов выше и видней.

И слабый вест едва-едва

В тяжелых складках колыхал

На ярком флаге контур льва,

Что на дыбы сердито встал.

29

Был этим блеском Мармион

Как полководец восхищен,

Взыграла кровь, стуча в висках, И отблеск молнии в глазах

Сверкнул, как перед боем:

Как сокол, взоры он метал

И сэру Дэвиду сказал:

«Согласен я с тобою,

Что короля ни рай, ни ад

От битвы не отговорят,

Клянусь Георгием, ей-ей,

Будь эта армия моей, —

Ни Бог, ни тысячи чертей

Не навязали б мира,

Пока бы яркий блеск мечей

Не сделался в бою тусклей…

Или в щитах моих людей

Не появились дыры!»

Поэт ответил: «Вид хорош,

Но было бы разумней всё ж,

Чтоб наши короли

Не так ретиво рвались в бой,

Рискуя миром и судьбой

Народа и земли!»

30

И долго лорд глядел с горы

На белоснежные шатры.

За муравейником войны

Холмы Дун Эдина видны,

И камни городской стены

В сиянье утреннем красны,

И башни кажутся темней

От блеска солнечных лучей,

Громады их издалека —

Как грозовые облака,

А замок над крутым холмом,

Как в блеске молнии немом,

Над гребнями далеких круч,

Величественен и могуч.

Мой романтичный город!

Мой Эдинбург! Как он красив,

С горами слит в один массив —Он сам, как эти горы!

А там, на севере, вдали,

Где на Охил лучи легли,

Там блеск вершин пурпурно чист, Как небывалый аметист!

Вот — Файф в оправе берегов,

Вот Престон-бей и Беррик Лоу, И золотой поток струит

Меж изумрудных островов

Широкошумный Фрит…

Фитц-Юстас так был восхищен,

Что вдруг коня пришпорил он

И поднял на дыбы,

Воскликнув: «Есть ли трус такой, Что побоялся б выйти в бой

За власть над этою страной

Против самой судьбы?»

Улыбкой Линдзи отвечал,

А лорд, нахмурившись, молчал.

Литавры, флейты, гул рожков

Смешались с пением псалмов,

Волынок вой перебивал

Гуденье труб и звон цимбал,

Шум до вершины долетал.

А вдалеке — колокола,

Людей заутреня звала.

И Линдзи так сказал:

«Король отправился в собор —

Вот и не молкнет до сих пор

Весь этот гул и звон.

Вы слышите в нем славы гром?

А мне, признаться, о другом

Напоминает он:

Веселый трубный клич охот,

Лесов Фолклендских сень,

И скачку, скачку вдоль болот, Пока уйдет или падет

Затравленный олень!

32

И вот сейчас передо мной

Мой Эдинбург. Одет стеной

Его холмистый трон,

Там шпили храмов и дворцов,

Там неприступный для бойцов

Наш замок и донжон.

И вот, — сказал он, — грустно мне

Подумать, что моей стране

Грозит при неудаче!

Как этот колокольный звон,

Веселый звон — как будет он

Звучать совсем иначе:

Над королем за упокой

Или людей скликать

На стены, чтобы в час ночной

Дун-Эдин защищать!

Но нет! Я говорю, друг мой:

Победу над моей страной

Дешевой не добыть ценой!

Ты видишь сам, лорд Мармион,

Что если грянет бой, то он

Британии сулит

Немало слез и похорон,

Немало панихид!

Хоть ты и много воевал,

Но войск таких ты не видал!»

Отряд спускается с горы,

Туда, где яркие шатры,

И Мармиона до поры

Певец сопровождает:

Сей менестрель шотландских гор

Над арфой длань свою простер, Чтобы шотландский древний двор

Воспеть как подобает!

ВСТУПЛЕНИЕ К ПЕСНИ ПЯТОЙ

Джорджу Эллису, эсквайру

Эдинбург

Осенней радостью забыт

Декабрьский день суров,

И редкий луч едва скользит

Над пустотой снегов,

Так царь, приняв надменный вид, Ь^а барда нищего глядит.

Давно лесной окончен труд,

На стенке ружья отдохнут,

Рогатины и ягдаши…

Камин слегка трещит в тиши.

Терьер курчавый и смешной,

И пойнтер, хмурый, но не злой, И длиннолапый мой борзой —В гостиной тесно у огня.

А в стойле — перетоп коня.

Теперь надолго обречен

Овес жевать в конюшне он…

А дом снегами осажден,

Не часто дверь во двор скрипит, Никто на холод не спешит,

И нет тропинок, кроме той,

Которой ходят за водой.

Газета трижды прочтена

И не поможет нам она

Час сумеречный скоротать…

Тут почту примется ругать

Политик наш: «Порядка нет!»

Тогда жена ему в ответ

Посетует, что, как на зло,

Дороги снова замело,

Припасы подвезут нескоро…

Тогда я уезжаю в город,

Сменить печальные леса,

Зимы глухие голоса

На книги и на разговоры;

И завершаю дни трудов

Весельем светских вечеров.

К чему ж унылою строкой

О нашей бранности земной

Твердить? Тут люстры светят ярко…

Сухие листья грустных слов

Остались у руин Нью-Арка

И в гуще Эттрикских лесов.