Маршал Конев

Коневу, как и другим командующим, было известно, что нарком Военно-Морского Флота адмирал Кузнецов посетил Сталина в день опубликования сообщения ТАСС, то есть 14 июня 1941 года, и сообщил ему о выводе всех немецких кораблей из советских портов. Он просил разрешения сделать то же самое — вывести все советские корабли из немецких портов. Однако такого разрешения не было дано. Более того, Сталин пожурил Кузнецова за то, что тот отдал приказ по Балтфлоту обстреливать немецкие самолёты, нарушающие наше воздушное пространство. Как бы в ответ на этот жест дружелюбия немецкий самолёт-разведчик буквально на второй день «заблудился» и совершил посадку на одной из военно-морских баз в Прибалтике. Из Москвы сразу же пришёл приказ: к лётчику отнестись как к другу, накормить отменным обедом, устроить ему отдых, подготовить самолёт к полёту и отправить обратно. После этого немецкая сторона и вовсе перестала выполнять условия советско-германских договоров о «ненападении» и «дружбе». Наши железнодорожные составы с рудой и другими важными военно-стратегическими товарами сплошным потоком шли в сторону Германии, а с обратной стороны — совсем прекратились взаимные поставки. И чем больше думал Иван Степанович об этих фактах, приведших к ослаблению политической, а потом и военной бдительности, тем чаще не находил должных ответов. Особенно становился он в тупик, когда приближался к трагическим дням и часам, предшествующим непосредственному нападению гитлеровских дивизий на наши пограничные войска.

Конев знал: советская разведка располагала столь обширной и достоверной информацией о форсированной подготовке Гитлера к войне, что ни о какой стратегической внезапности не могло быть и речи. В распоряжении Главного разведуправления ГШ находились данные об основных стратегических направлениях ударов немецко-фашистских войск и точных сроках нападения. Но, оказывается, все эти ценные информационные сведения — телеграммы, шифровки, письменные и устные сообщения, с риском для жизни добытые нашими разведчиками, — подшивались к «делу» и оседали в архивах Берия. Более того, из распоряжений, сделанных Сталиным буквально за день-два до нападения Гитлера на СССР, было видно, что главными советчиками его в те трагические дни были не Генштаб и Наркомат обороны, а Берия и Мехлис.

Будучи командующим войсками Северо-Кавказского округа, Конев знал, что ещё с середины 1940 года, когда в высших военных кругах стало известно о разработке немецким генштабом агрессивного плана войны под условным названием «Барбаросса» [8] , направленного против СССР, Берия и его сподручные доказывали Сталину, что это дезинформация английской разведки, имеющая цель столкнуть СССР в военном конфликте с Германией. Англичане, мол, мастера в деле изготовления всевозможных фальшивок. Но, несмотря на «успокоительные» речи Берия, целый ряд наших агентурных разведчиков, работавших в разных странах, с тревогой сообщали о готовящемся нападении фашистской Германии. Помимо этого, были донесения от нашего военного атташе в Берлине генерала Туликова, в самый канун войны назначенного начальником штаба Киевского Особого военного округа, с которым Конев потом встречался и беседовал. Шли официальные сообщения от наших опытнейших послов — от Коллонтай из Стокгольма, от Майского из Лондона, а также от некоторых сотрудников германского посольства в Москве, в том числе от самого посла Шуленбурга. Даже Черчилль предупреждал об этом же. Почему же Сталин никому не верил? Почему он считал, что все эти очень разные люди, особенно наши разведчики, с риском для жизни добывавшие сверхсекретные данные, желали поссорить нас с Германией? Почему? Странная логика. Но когда однажды начальник Особого отдела (СМЕРШа) доверительно показал Ивану Степановичу докладную записку Берия Сталину, Коневу многое стало ясно. Он держал этот обжигающий руки документ и не верил своим глазам. В нём значилось:

8

«Барбаросса» — зашифрованное название плана войны фашистской Германии против СССР. Его разработка по распоряжению Гитлера началась в июле 1940 г., а завершилась директивой верховного главнокомандования вооружёнными силами № 21 от 18 декабря 1940 г, и «Директивой по стратегическому сосредоточению и развёртыванию войск главного командования сухопутных войск (ГКХ) от 31 января 1941 г. План этот занимал центральное место в завоевательной программе германского фашизма на пути к мировому господству. Он предусматривал «нанести поражение Советской России в быстротечной кампании ещё до того, как будет закончена война против Англии». Замысел, заключался в том, чтобы «расколоть фронт главных сил русской армии, сосредоточенных в западной части России, быстрыми и глубокими ударами мощных подвижных группировок и южнее Припятских болот и, используя этот прорыв, уничтожить разобщённые группировки вражеских войск». При этом основные силы советской армии предполагалось уничтожить западнее линии Днепр—Западная Двина, не допустив их отхода в глубь страны. В дальнейшем намечалось овладеть главными стратегическими объектами — Москвой, Ленинградом, Центральным промышленным районом, Донбассом и выйти на линию Волга — Архангельск.

В апреле 1941 г. был определён день нападения на СССР — 22 июня. Для этого были сосредоточены у наших границ 190 дивизий (в том числе 19 танковых, 14 моторизованных) Германии и её союзников.

«21 июня 1941 года... Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это «нападение» начнётся завтра...

То же радировал и генерал-майор В. И. Тупиков, военный атташе в Берлине. Этот тупой генерал утверждает, что три группы армий вермахта будут наступать на Москву, Ленинград и Киев, ссылаясь на свою берлинскую агентуру. Он нагло требует, чтобы мы снабдили этих врунов рацией... Начальник Разведупра, где ещё недавно действовала банда Берзина, генерал-майор Ф. И. Голиков, жалуется на Деканозова и на своего подполковника Новобранца, который тоже врёт, будто Гитлер сосредоточил 150 дивизий против нас на западной границе... Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападёт!..»

«21 июня, — доносил далее Берия, — была принята и расшифрована телеграмма от посла СССР в Лондоне тов. И. М. Майского, который получил от посла Великобритании в Москве Сэра Ричарда Стаффорда Криппса, находящегося сейчас в Лондоне, предупреждение, что Германия якобы завтра, 22 июня, нападёт на Советский Союз...»

Прочитал Конев ещё один документ — донесение нашего секретного сотрудника Эрнста:

«21 июня 1941 года. Сегодня в 9.30 посол фон дер Шуленбург был вызван к Молотову. Фон дер Шуленбург вернулся весьма довольный. Он сказал военному атташе Кребсу, что Молотов, указав на повторные нарушения германскими самолётами советского воздушного пространства, просил посла довести это до сведения Риббентропа, а затем сказал: «Целый ряд признаков указывает на то, что германское правительство недовольно Советским правительством. Ходят даже слухи, о войне между Германий и Советским Союзом. Советское правительство не понимает причин недовольства Германии...» Он просил разъяснить, что можно сделать для улучшения отношений с Германией. Фон дер Шуленбург обещал запросить Берлин.

Выслушав посла, полковник Кребс сказал задумчиво: «Завтра — воскресенье и Берлин будет пуст. Завтра — 22 июня, день, когда Наполеон начал вторжение в Россию...

Сегодня же утром фон Вальтер отправил самолётом в Берлин свою собаку — боксёра...

Вечером он подготовил всю радиоаппаратуру к выводу из строя. Шифровальный материал подготовлен к сожжению после получения последней радиограммы из Берлина завтра рано утром...»

Но особенно возмутила Конева реакция Сталина на подобного рода донесения, которые должны были бы насторожить, привлечь внимание руководителя страны. Сталин же поступал наоборот. Прочитав радиограмму советского военного атташе в Виши (Франция) генерала Суслопарова от 21 июня о том, что наш резидент сообщает о внезапном нападении вермахта 22 июня на Советский Союз, Сталин красными чернилами написал Берия: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его». Выходит, Сталин подпал под влияние этих лиц и никого другого слушать не хотел. Это подтвердили и события, происходившие в Кремле в ночь на 22 июня, когда к Сталину явились нарком обороны маршал Тимошенко и начальник Генштаба генерал Жуков. Он и тогда отказался подписать приказ о приведении в состояние боевой готовности всех войск в западных приграничных округах, а лишь дал предупредительную директиву о том, чтобы быть наготове и не поддаваться на провокации. Но даже и она в войска дойти не успела...

Внимательно рассматривая документы, находящиеся в папке Особого отдела, Конев с удивлением и восхищением узнавал о весьма широкой сети информаторов, сообщавших в Москву о готовящемся нападении фашистской Германии на нашу страну — Берлин, Лондон, Берн, Вашингтон, Токио, Париж, Рим, Вена и ещё десятки городов Европы и Азии. И отовсюду шли тревожные шифрограммы. Только в Главразведупре Красной Армии (ГРУ) были сосредоточены довольно точные материалы о военном потенциале гитлеровской Германии, о её мобилизационных мероприятиях, о новых войсковых формированиях, об общей численности вооружённых сил, о количестве и составе дивизий, их группировках на театрах военных действий...

Анализируя сообщения наших зарубежных дипломатических служб и отдельных агентов, Конев пришёл к выводу, что разведка выполнила свой долг, она не просмотрела непосредственной подготовки фашистской Германии к войне и своевременно информировала об этом соответствующие советские органы и лично И. В. Сталина. Эти многочисленные сообщения, шедшие из-за рубежа, свидетельствовали о том, что Германия ведёт непосредственную подготовку к войне, указывались конкретные факты, цифры и даты. И эти сообщения, как показали события, не вызывали сомнения. Однако не обо всех этих сообщениях докладывали Сталину, а те, которые доходили до него, снабжались лживыми пояснениями и дезинформационными выводами Берия и его единомышленников, которые очень стремились потрафить Сталину.

Просматривая далее документы, к которым прикасались грязные руки Берия, Конев обратил внимание на то, что многие из них почему-то побывали и в руках Мехлиса, во многих случаях солидарного с решениями, которые принимал Берия. Особенно его потрясло распоряжение Сталина, сделанное по настоянию Берия буквально за несколько дней до нападения фашистских войск, о том, что со стороны Германии никаких угроз нет, а начальник Главного политуправления Красной Армии Л. 3. Мехлис разослал в округа своих лекторов, которые обязаны были убеждать войска в том, что никакой войны с Германией не ожидается и что необходимо бороться с провокационными слухами жестокими методами. Просто парадокс...

«Ох, этот Мехлис! — чуть ли не вслух произнёс Иван Степанович. — Всюду он свой нос сует. Всюду встревает туда, где его не просят. Вот уж кто умеет угождать сильным мира сего». Этим своим угодничеством он и приглянулся Генсеку ещё в двадцатые годы. Точно определив слабые стороны характера шефа, Мехлис стал повседневно докладывать ему обо всём, что доверительно узнавал от сослуживцев, друзей и посторонних людей, а не только от противников. Сначала устно, пока был рядом, а потом по спецсвязи, телефонам ВЧ, письменно, телеграфом. И пошло-поехало... Конев задумался над той чрезмерной, не соответствующей военным знаниям ролью Льва Захаровича и его влиянии на Сталина. Неужели, размышлял он, это произошло потому, что Мехлис некоторое время был личным секретарём Генсека? Но ведь с хорошими личными секретарями, как известно, начальники быстро не расстаются. Мехлис же вскоре был «рекомендован» на учёбу в Институт Красной профессуры (был такой вуз со странным названием, в котором учились в основном активисты партии, не имевшие среднего образования. — Авт.). После института Мехлис редко задерживался на предоставляемых ему высоких должностях. Он был и завотделом печати ЦК ВКП(б), и главным редактором «Правды», и заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР, а перед началом войны возглавил Главполитуправление РККА в ранге замнаркома обороны. На все эти должности без ведома Сталина люди не назначались. Конев не знал, как справлялся Мехлис с чисто политическими должностями, но хорошо знал о делах военных этого чрезвычайно высокомерного «деятеля». Знал и то, что Лев Захарович давно называет себя «глазами и ушами» Генсека. И тут невольно вспомнились неопровержимые факты. В 1938 году после конфликта в районе озера Хасан в Дальневосточный округ для «наведения порядка» прилетел Мехлис, и участь маршала Блюхера была предрешена. Весьма неблаговидную роль сыграл Мехлис в дни советско-финской войны, пытаясь подмять под себя высшее командование, руководившее боевыми действиями.

В памяти всплыл рассказ полковника Ильи Григорьевича Старинова [9] . Того самого Старинова, кто при отступлении наших войск из Харькова установил, а потом по сигналу из Воронежа в ноябре сорок первого взорвал несколько радиомин и разнёс в щепы особняк, где разместился начальник харьковского гарнизона гитлеровский наместник фон Браун. Полковник жаловался Коневу о явной несправедливости и жестокости Мехлиса по отношению к офицерам. Будучи не в меру подозрительным и по натуре трусливым, Мехлис не щадил никого, кто попадался ему на пути и в чём-либо не мог потрафить его капризам.

9

Старинов Илья Григорьевич — полковник в отставке, ровесник XX века: своё столетие он отметил в августе 2000 года. Службу в Красной Армии начал рядовым пехотинцем в 1919 г. Ещё в годы Гражданской войны он приобрёл профессию сапёра-подрывника. Потом воевал добровольцем в Испании и в финской кампании 1939—1940 гг. В период Великой Отечественной войны стал известным разведчиком-диверсантом. По его инструкциям в годы Великой Отечественной войны партизаны уничтожали мосты, пускали под откос вражеские эшелоны с техникой и живой силой. Он даже изобрёл свою фирменную «противопоездную мину Старинова» (ПМС). Уже в 1941 г. радиоуправляемым зарядом он с огромного расстояния, из-под Воронежа, взорвал в занятом гитлеровцами Харькове особняк, в котором разместился командующий харьковским гарнизоном Георг фон Браун — дядя изобретателя ракет «ФАУ». Потом взрывы гремели всю войну. В мирное время Старинов стал профессором, автором трёх книг, в которых рассказал о тактике партизанской борьбы в тылу противника. Награждён несколькими орденами и медалями.