Масоны

– Я ничего не могу тут раскусить; полагаю только, что Катерина Петровна вышла не за того Василия Иваныча Тулузова, которого мы знали, потому что он давно убит.

– Да-с, но паспорт его не убит и существует, и которого, однако, при освидетельствовании трупа, так же, как и денег, не нашли... Неужели же тебе и теперь не ясно?

Но для gnadige Frau теперь уже все было ясно, и она, только по своей рассудительности, хотела мужу сделать еще несколько вопросов.

– Стало быть, ты думаешь, что здешний Тулузов - убийца мальчика Тулузова?
– произнесла неторопливо и все еще сомневающимся тоном gnadige Frau.

– А у кого же у другого мог очутиться его паспорт и кому нужно было им воспользоваться, как не убийце?

Gnadige Frau была с этим несогласна.

– Воспользовавшись, он скорей всего изобличил бы себя тем!.. Ему было бы безопаснее жить с своим паспортом, - сказала она.

– Да собственного-то виду у него, может быть, и не было!.. Он, может быть, какой-нибудь беглый!.. Там этаких господ много проходит!
– объяснил, в свою очередь, тоже довольно правдоподобно, Сверстов.
– Мне главным образом надобно узнать, из какого именно города значится по паспорту господин Тулузов... Помнишь, я тогда еще сказал, что я, и не кто другой, как я, открою убийцу этого мальчика!

– А Егору Егорычу ты будешь говорить об этом?
– спросила gnadige Frau.

– Пока еще нет, а потом, как запасусь документиком, скажу.

– Ты при этом не забудь, что это будет ему очень неприятно узнать!.. Madame Ченцова - его племянница и вышла замуж... за кого?.. Сам ты посуди!

– Что ж из того, что она племянница ему?
– почти крикнул на жену Сверстов.
– Неужели ты думаешь, что Егор Егорыч для какой бы ни было племянницы захочет покрывать убийство?.. Хорошо ты об нем думаешь!.. Тут я думаю так сделать... Слушай внимательно и скажи мне твое мнение!.. Аггей Никитич упомянул, что Тулузов учителем был, стало быть, сведения об нем должны находиться в гимназии здешней... Так?..

– Так!
– подтвердила gnadige Frau.

– Слушай далее: директор тут Артасьев... Он хоть и незнаком лично со мной, но почти приятель мой по Пилецкому... Так?..

– Я не знаю, так ли это!
– возразила gnadige Frau.

– Да так!.. Что это?.. Во всем сомнение!
– воскликнул с досадой Сверстов.
– Егор же Егорыч - не теряй, пожалуйста, нити моих мыслей!
– едет на баллотировку... Я тоже навяжусь с ним ехать, да там и явлюсь к Артасьеву... Так, мол, и так, покажите мне дело об учителе Тулузове!..

– Но тебе, вероятно, не дадут этого дела, - заметила gnadige Frau.

– Почему же не дадут? Что ты такое говоришь? Государственная тайна, что ли, это?
– горячился Сверстов.
– Ведь понимаешь ли ты, что это мой нравственный долг!.. Я клятву тогда над трупом мальчика дал, что я разыщу убийцу!.. И как мне бог-то поспособствовал!.. Вот уж справедливо, видно, изречение, что кровь человеческая вопиет на небо...

– Конечно!
– согласилась с этим gnadige Frau.

– Ну, значит, об этом и говорить больше нечего, а надобно действовать, - заключил Сверстов.

Пока таким образом происходила вся эта беседа в зале, Егор Егорыч, вспомнивший, что Аггей Никитич хотел ему что-то такое сказать по секрету, предложил тому:

– Не желаете ли вы уйти со мной в мою комнату?

– Весьма желал бы!
– отвечал Аггей Никитич, вздохнув, как паровой котел.

– Прошу вас!
– сказал на это Егор Егорыч и увел гостя в свою спальню, где Аггей Никитич, усевшись против хозяина, сейчас же начал:

– Вы, Егор Егорыч, спрашивали меня, чем я остался недоволен на ревизии?.. Собственно говоря, я прежде всего недоволен сам собою и чувствую, что неспособен занимать место, которое получил по вашей протекции, и должен оставить его.

Егор Егорыч был сильно удивлен, услышав такое решение Аггея Никитича.

– Вследствие чего вы думаете, что неспособны?
– сказал он немножко с сердцем.

– Вследствие того-с, - начал Аггей Никитич неторопливо и как бы обдумывая свои слова, - что я, ища этого места, не знал себя и совершенно забыл, что я человек военный и привык служить на воздухе, а тут целый день почти сиди в душной комнате, которая, ей-богу, нисколько не лучше нашей полковой канцелярии, куда я и заглядывать-то всегда боялся, думая, что эти стрекулисты-писаря так тебе сейчас и впишут в формуляр какую-нибудь гадость... Потом считай чужие деньги, а я и своих никогда не умел хорошенько считать, и в утешение кури себе под нос сургучом!..

– Все это вздор-с!.. Пустяки!.. Одно привередничанье ваше!.. Что это такое?.. Сургуч?.. Привык служить на воздухе? Это чепуха какая-то!
– уже закричал на Аггея Никитича Егор Егорыч, рассерженный тем, что он рекомендовал Зверева как чиновника усердного и полезного, а тот, прослужив без году неделю, из каких-то глупых причин хочет уж и оставить службу.

Аггей Никитич, в свою очередь, хоть и понимал, что он действительно в оправдание своего решения оставить службу губернского почтмейстера нагородил какой-то чуши, но, тем не менее, от самого решения своего, заметно, не отказывался.

– Может быть, вы имеете в виду другую должность?
– принялся его расспрашивать Егор Егорыч.

– Никакой!
– произнес Аггей Никитич.

– Но чем же вы будете заниматься, оставив вашу службу?

– Буду заниматься масонством!
– объяснил Аггей Никитич.

Егор Егорыч при этом невольно усмехнулся.

– Масонство нисколько вам не помешает служить!
– пробормотал он. Состояния вы не имеете...

– Имею-с... потому что пенсию буду получать, - вздумал было возразить Аггей Никитич.

– Но велика ли эта пенсия!.. Гроши какие-то!
– воскликнул Егор Егорыч.
– И как же вам не представляется мысль, что вы для семьи, для жены вашей должны еще пока трудиться?
– начал было Егор Егорыч продолжать свои поучения, но при словах: "для жены вашей", Аггей Никитич вдруг выпрямился на своем кресле и заговорил сначала глухим голосом, а потом все более и более возвышающимся:

– Жена-то моя и мешает мне продолжать мою службу! Она очень уж хорошо узнала, как следует в почтамте служить, лучше даже, чем я, и начала там распоряжаться чересчур свободно... Перед тем, как мне ехать на ревизию, Миропе Дмитриевне угодно было (при этом Аггей Никитич потер у себя под глоткой, как бы затем, чтобы утишить схвативший его горло спазм)... угодно было, - повторил он, - поручить всем ямщикам, всем почтальонам, чтобы они в каждой почтовой конторе говорили, что это еду я, мое высокоблагородие, начальник их, и чтобы господа почтмейстеры чувствовали это и понимали, так как я желаю с них хапнуть!..

Таким рассказом Егор Егорыч был сильно озадачен.

– И вы достоверно это знаете?
– спросил он.

– Достоверно-с, - отвечал Аггей Никитич, иронически усмехнувшись, - так как в каждом уездном городе ко мне являлся обыкновенно почтмейстер и предлагал взятку, говоря, что он делает это по моему требованию, которое передано им от моей супруги через почтальона... Я говорю все это так откровенно вам, Егор Егорыч, потому что мне решительно не с кем посоветоваться о таком моем большом горе!