Масоны

– Да такая, что она скорей жидовка, или цыганка, или зырянка из сибирячек, как я вот видал этаких!
– объяснил Аггей Никитич, видимо, начавший с большим одушевлением говорить, как только речь зашла о женской красоте.

Егор Егорыч и Сусанна Николаевна при этом переглянулись между собой.

– По какому же поводу вы представлялись госпоже Ченцовой?
– спросил опять с тою же иронией Егор Егорыч.

– Да я и сам не знаю как!
– отвечал наивно Аггей Никитич.
– Она замуж выходила в этом городишке, и мне вместе с другими было прислано приглашение... Я думаю, что ж, неловко не ехать, так как она родственница ваша!..

– Но за кого она могла выйти?
– воскликнул Егор Егорыч.

– Вышла она за управляющего своего, господина Тулузова!

– ответил Аггей Никитич.

Услышав эту фамилию, Сверстов вдруг приподнял свою наклоненную голову и стал гораздо внимательнее прислушиваться к тому, что рассказывал Аггей Никитич.

– И свадьба, я вам доложу, - продолжал тот, - была великолепная!.. Венчание происходило в городском соборе, потому что Катерина Петровна считала низким для себя венчаться в своей сельской церкви, а потом все духовенство, все чиновники, в том числе и я, поехали к молодым в усадьбу, которая, вы знаете, верстах в пяти от города. Дом там, без преувеличения можно сказать, - дворец! Все это везде хрусталь, люстры, свечи восковые!.. За ужином шампанское рекой лилось... После того фейерверк, который делал какой-то провизор из аптеки, а потому можете судить, что он понимает?.. Мне сначала, знаете, как человеку, тоже видавшему на своем веку фейерверки, было просто смешно видеть, как у них то одно не загорится, то другое не вовремя лопнет, а наконец сделалось страшно, когда вдруг этаких несколько шутих пустили в народ и главным образом в баб и девок... Слышу - крик, писк, визг промеж их, а господа сидят и смеются этому... Это, изволите видеть, господин Тулузов приказал сделать, чтобы развеселить свою супругу и гостей!.. Глупо, по-моему, и свинство еще вдобавок!..

– Что же, этот управляющий красив собой?
– спросил Егор Егорыч.

– Ничего нет особенного; малый еще не старый, видный из себя, рыжеватый, глаза у него совсем желтые, как у волка, но умный, должно быть, и бойкий, только манер благородных не имеет, как он там ни задает форсу и ни важничает.

– Но чем же, однако, он пленил Катерину Петровну?
– отнесся Егор Егорыч как бы больше к Сусанне Николаевне.

Та отвечала ему только грустною улыбкой.

– Про это рассказывают...
– начал было Аггей Никитич несколько таинственно, но тут же и позамялся. Впрочем, припомнив, как в подобном случае поступил Мартын Степаныч, он повторил его фразу: - Я надеюсь, что здесь можно говорить все откровенно?

– Все, и непременно откровенно!
– пробормотал Егор Егорыч.

– Рассказывают, - продолжал Аггей Никитич, - что он был приближенный Катерины Петровны и что не она ревновала вашего племянника, а он, и из этого пошли у них все неудовольствия.

– Не может быть!
– отвергнула Сусанна Николаевна.

– Очень это возможно!
– возразил ей Егор Егорыч.

– А как имя и отчество господина Тулузова?
– вмешался вдруг в разговор Сверстов.

– Имя-с?.. Позвольте: Василий... или как его?.. Но вот что лучше: со мной билет пригласительный на свадьбу!..

Проговорив это, Аггей Никитич вынул и подал доктору раздушенный и разукрашенный виньетками свадебный билет Тулузова, начало которого Сверстов прочел вполголоса:

– "Василий Иванович Тулузов и Екатерина"... Гмм!
– заключил он, как бы нечто соображая, а потом обратился к жене своей:

– Gnadige Frau, помнишь ты этого мальчика, которого тогда убили, то я написал письмо к Егору Егорычу?

– Помню!

– А как его звали?

– Васенькой.

– И ты этого не перевираешь?

– Нисколько, потому что он ребенком еще ходил к нам и приносил зелень от отца, - отвечала с уверенностью и точностью gnadige Frau, хоть и занята была размышлением о весьма важном ходе пешкою.

– Гмм!
– снова произнес как бы больше сам с собою Сверстов.

На это восклицание его, а равно и на какое-то лукавое выражение в лице, что было совершенно несвойственно Сверстову, Егор Егорыч невольно обратил внимание.

– Что вас тут так интересует?
– сказал он.

– Так, одно странное совпадение!..
– отвечал, видимо, не договорив всего, Сверстов.
– А не знаете ли вы, из какого собственно звания господин Тулузов: попович ли он, дворянин ли, чиновник ли?
– добавил он, обращаясь к Аггею Никитичу.

– Говорят, вначале был мещанин, - объяснил тот, - потом стал учителем, служил после того в земском суде, где получил первый чин, и затем сделал пожертвование на улучшение гимназии ни много, ни мало, как в тридцать тысяч рублей; ему за это Владимира прицепили, и теперь он поэтому дворянин!

– О, проходимец, должно быть, великий!
– воскликнул Егор Егорыч.

– Должно быть!
– повторил и Аггей Никитич.
– Но, говорят, он дальше того лезет и предлагает устроить при гимназии пансион для дворянских детей и просит только, чтобы его выбрали в попечители.

– Ну, это он шалит!
– подхватил с азартом Егор Егорыч.
– Я нарочно поеду для этого на баллотировку, и мы его с позором черняками закатаем! Скорее верблюд пролезет в игольное ухо, чем он попадет в попечители!

– Вам все тамошние чиновники будут за это благодарны, - продолжал Аггей Никитич, совершенно неспособный от себя что-либо выдумывать, а передававший только то, что ему натрубили со всех сторон в уши.
– Между прочим, мне тутошний исправник, старичок почтенный, ополченец двенадцатого года (замечаю здесь для читателя, - тот самый ополченец, которого он встретил на балу у Петра Григорьича), исправник этот рассказывал: "Я, говорит, теперь, по слабости моего здоровья, оставляю службу... Мне все равно, но обидно: сколько лет я прослужил дворянству и, по пословице, репы пареной не выслужил, а тут неизвестного человека возведут в должность попечителя, и он прямо очутится в белоштанниках".

– Это еще буки!.. Пусть он лучше побережет свои черные штаны, а белых мы ему не дадим!
– говорил гневным и решительным голосом Егор Егорыч.

Сверстов, внимательно слушавший весь этот разговор, тряхнул на этом месте головою и спросил:

– А не известно ли вам, откуда по месту своего рождения этот будущий белоштанник?

– Нет-с, не знаю и слышал только, что здесь у него нет ни роду, ни племени.

Доктору, кажется, досадно было, что Аггей Никитич не знает этого, и, как бы желая поразобраться с своими собственными мыслями, он вышел из гостиной в залу, где принялся ходить взад и вперед, причем лицо его изображало то какое-то недоумение, то уверенность, и в последнем случае глаза его загорались, и он начинал произносить сам с собою отрывистые слова. Когда потом gnadige Frau, перестав играть в шахматы с отцом Василием, вышла проводить того, Сверстов сказал ей:

– Мне нужно с тобой переговорить.

– Хорошо, - отвечала gnadige Frau и, распростившись окончательно с своим партнером, подошла к мужу; он взял ее за руку и, поместившись рядом с нею на самых отдаленных от гостиной стульях, вступил с нею в тихий разговор.

– Ты слышала, что этот барин, Зверев, рассказывал про Ченцову, племянницу Егора Егорыча?
– спросил он.

– Слышала, она вышла замуж!
– проговорила gnadige Frau.

– Это, черт ее дери, пускай бы выходила, но тут другая штука, - за кого именно она вышла?

– За управляющего своего!

– И то бы ничего, хоть бы за конюха!
– восклицал Сверстов.
– Но она вышла за Василия Иваныча Тулузова!

– За Тулузова?
– повторила gnadige Frau.
– Это такая фамилия у теперешнего ее мужа?

– Такая!
– отвечал с злобой в голосе Сверстов.

Gnadige Frau не совсем, впрочем, понимала, что именно хочет сказать доктор и к чему он клонит разговор.

– Ты поэтому и раскуси, в чем тут загвоздка!
– дополнил он ей.

Gnadige Frau соображала. Она далеко стала не столь проницательна, как была прежде.