Масоны

– Вы потому и сознаете себя отдельно, что ваш ум может обращаться на самого себя и себя познавать!
– возражал молодой гегелианец.

– Что мне в этом обращении ума на себя!.. А остальное все прекрасно и поэтому должно быть status quo?.. [182] На этом, помяните мое слово, и подшибут вашего Гегеля.

– Может быть, - соглашался ученый, - но потом все-таки опять к нему возвратятся.

– Возвратятся, но уже не к нему, а скорее к английскому эмпиризму...

182

неизменным? (лат.).

В эти самые минуты, чего Егор Егорыч, конечно, и не подозревал, между Сусанной Николаевной и молодым Углаковым тоже происходил довольно отвлеченный разговор. Сначала, как мы видели, Петр Александрыч все зубоскалил, но затем вдруг, как бы очнувшись, он спросил:

– Вы, Сусанна Николаевна, я думаю, совершенною дрянью считаете меня?

– С чего вы это взяли?
– сказала она, вспыхнув в лице.

– С того, что я в самом деле дрянь, - отвечал он.

– Муж мой тоже, когда бывает не в духе, говорит иногда, что он дурной человек, но разве я верю ему?

– Мужу вы, может быть, не поверите, а про меня и сами такого же мнения, как я думаю о себе.

– Ну, это еще бог знает!
– возразила, улыбнувшись, Сусанна Николаевна.

– Вы не шутите и не скрываете, что дурно обо мне думаете?

– Пока нисколько не думаю об вас дурно.

– Я бы и был недурной человек, если бы мне было позволено одно.

– Что именно?
– спросила Сусанна Николаевна, но тут же, видимо, и испугалась своего вопроса.

– То, чтобы вы позволили мне быть влюблену в вас.

Сусанна Николаевна окончательно растерялась.

– О, этого я никогда вам не позволю, - сказала она, как бы и смеясь.

– Отчего?
– произнес протяжно Углаков.

– Оттого, что я замужняя женщина... и зачем же мне ваша любовь?

– В таком случае я останусь дрянным человеком... и вот теперь же пойду и схвачусь с Лябьевым в банк!..

– Я не позволяю вам этого делать, потому что не желаю, чтобы Лябьев проиграл... и чтобы вы проигрывались.

– Но я вас не послушаюсь, потому что вы не позволяете мне быть в вас влюблену.

– Нет, вы послушаетесь меня!.. Иначе я с вами ни одного слова никогда не скажу.

– Вы ужасная деспотка!
– проговорил Углаков и как бы невольно вздохнул.

– Может быть, - не отвергнула того и Сусанна Николаевна и, видя, что Егор Егорыч вышел из гостиной с шапкой в руке, она присовокупила:

– Мы скоро уедем; дайте мне честное слово, что вы не будете Лябьева подговаривать в карты играть!

– Извольте!
– отвечал покорным тоном Углаков.

Сусанна Николаевна поблагодарила его улыбкой и подошла к сестре; та пошутила ей:

– Ты, однако, весь вечер разговаривала с этим бесенком, Углаковым.

– Уж именно бесенок!
– подхватила Сусанна Николаевна и к этому ни слова больше не прибавила.

IV

С наступлением февраля неурожай прошедшего лета начинал окончательно давать себя чувствовать. Цены на хлеб поднялись в Москве вчетверо. Был составлен особый комитет для сбора пожертвований в пользу голодающих, а также для покупки и продажи хлеба хоть сколько-нибудь по сносным ценам. Члены комитета начали съезжаться каждодневно, и на этих собраниях было произнесено много теплых речей, но самое дело подвигалось медленно; подписка на пожертвования шла, в свою очередь, не обильно, а о каких-либо фактических распоряжениях касательно удешевления пищи пока и помину не было; об этом все еще спорили: одни утверждали, что надобно послать закупить хлеба в такие-то местности; другие указывали на совершенно иные местности; затем возник вопрос, кого послать? Некоторые утверждали, что для этого надобно выбрать особых комиссаров и назначить им жалованье; наконец князь Индобский, тоже успевший попасть в члены комитета, предложил деньги, предназначенные для помещичьих крестьян, отдать помещикам, а раздачу вспомоществований крестьянам казенным и мещанам возложить на кого-либо из членов комитета; но когда ни одно из сих мнений его не было принято комитетом, то князь высказал свою прежнюю мысль, что так как дела откупов тесно связаны с благосостоянием народным, то не благоугодно ли будет комитету пригласить господ откупщиков, которых тогда много съехалось в Москву, и с ними посоветоваться, как и что тут лучше предпринять. Эту мысль комитет одобрил. Посланы были пригласительные письма к откупщикам. Те приехали в заседание и единогласно объявили, что полезнее бы всего было раздать деньги на руки самим голодающим; однако члены комитета, поняв заднюю мысль, руководившую сих мытарей, в глаза им объявили, что при подобном способе большая часть денег бедняками будет употреблена не на покупку хлеба, а на водку откупщицкую. Затем, как водится, последовал спор, шум, посреди которого в залу заседания вошел самый денежный из откупщиков, Василий Иваныч Тулузов. Он направился к председателю и извинился перед тем, что опоздал несколько. Председатель, с своей стороны, счел нужным объяснить Тулузову все, что до него происходило, и вместе с тем, предложив Василию Иванычу сделать посильное приношение в пользу голодающих, просил его дать совет касательно того, как бы поскорее устроить вспомоществование бедным.

– А до какой цифры накопилась теперь пожертвованная сумма?
– спросил Тулузов.

Председатель заглянул в лежавшую перед ним ведомость и произнес несколько конфузливым голосом:

– Тысяч до двадцати пяти.

– И все деньги в сборе?

– Нет, некоторая часть еще не поступила.

На губах Тулузова явно пробежала насмешливая улыбка.

– Я-с готов сделать пожертвование, - стал он громко отвечать председателю так, чтобы слышали его прочие члены комитета, - и пожертвование не маленькое, а именно: в триста тысяч рублей.

При этом как членов комитета, так и откупщиков словно взрывом каким ошеломило. Председатель хотел было немедля же от себя и от всего комитета выразить Василию Иванычу великую благодарность, но тот легким движением руки остановил его и снова продолжал свою речь:

– Я теперь собственно потому опоздал, что был у генерал-губернатора, которому тоже объяснил о моей готовности внести на спасение от голодной смерти людей триста тысяч, а также и о том условии, которое бы я желал себе выговорить: триста тысяч я вношу на покупку хлеба с тем лишь, что самолично буду распоряжаться этими деньгами и при этом обязуюсь через две же недели в Москве и других местах, где найду нужным, открыть хлебные амбары, в которых буду продавать хлеб по ценам, не превышающим цен прежних неголодных годов.

– Но тозе какой хлеб вы будете продавать и где?
– заметил один из откупщиков с такими явными следами своего жидовского происхождения, что имел даже пейсы, распространял от себя невыносимый запах чесноку и дзикал в своем произношении до омерзения.

– Хлеб мой может всегда свидетельствовать полиция, а продавать его я буду, где мне вздумается.

– Но отчего же вы не хотите ваше благодеяние совершить совместно с нашим комитетом?
– сказал как бы с некоторым удивлением председатель.

– Ваше превосходительство, - отвечал ему Тулузов почтительно, - к несчастию, я знаю поговорку, что у семи нянек дитя без глазу.

– Но тогда зе ви будете продавать вас хлеб только где откупа васи, вот сто вы зтанете делать!
– произнес укоризненно еврей.

– Непременно-с там буду продавать и нигде больше!
– едва удостоил его ответом Тулузов.

– Но тогда зе весь народ пойдет в васи города!.. Сто зе ви сделаете с другими откупсциками: вы всех нас зарезете!
– почти уже кричал жид.

– Заведите и вы у себя дешевую продажу хлеба, тогда и у вас будет народ!
– отозвался с надменностью Тулузов.

– У нас зе нема денег для того!
– продолжал кричать жид.

Но Тулузов, не желавший, по-видимому, тратить с ним больше слов, повернулся к нему спиной и отнесся к председателю:

– Я, ваше превосходительство, теперь приехал не испрашивать разрешения у комитета на мою операцию, которая мне уже разрешена генерал-губернатором, а только, как приказал он мне, объявить вам об этом.