Масоны

– Понимаю, только у меня правило не давать без поручительства никому, произнесла совершенно бесстрастным голосом Миропа Дмитриевна.

– Правило ужасное!
– сказал окончательно растерявшийся камер-юнкер. Впрочем, что ж я, и забыл совсем; я сейчас же могу вам представить поручителя!
– воскликнул он, как бы мгновенно оживившись, после чего, побежав на улицу к Максиньке, рассказал ему все, и сей благородный друг ни минуты не поколебался сам предложить себя в поручители. Пожав ему руку с чувством благодарности, камер-юнкер ввел его к Миропе Дмитриевне.

– Это один из наших даровитейших артистов, и он готов быть моим поручителем, - объяснил он той.

– Но какую вам сумму угодно занять у меня?

– спросила Миропа Дмитриевна камер-юнкера.

– Пятнадцать тысяч!
– хватил он.

Миропа Дмитриевна почти испугалась, услыхав такую громадную сумму.

– Это сумма очень большая!
– проговорила она.

– Но чем больше она, тем выгоднее для вас, потому что я буду платить вам двадцать пять процентов, - убеждал ее камер-юнкер.

– Ведь это вы, madame Зудченко, в один год наживете три тысячи семьсот пятьдесят рублей; это жалованье Павла Степаныча Мочалова, - убеждал ее, с своей стороны, Максинька.

– Я не знаю, сколько там ваш Павел Степаныч получает, - ответила ему только что не с презрением Миропа Дмитриевна, - но тут кто же мне поручится, что господин камер-юнкер не умрет?

– Я ручаюсь; а если он умрет, так я заплачу за него или отец его! возразил ей Максинька.

– Отец за меня заплатит!
– подхватил камер-юнкер, хоть у него никакого отца не было.

– Отцы редко платят!
– не согласилась с ним Миропа Дмитриевна.
– Но даже если бы я и знала вашего отца, все-таки такую сумму не могу иначе доверить, как под заклад чего-нибудь движимого или недвижимого.

Максинька и камер-юнкер переглянулись между собой.

– Но какую же сумму, - спросил последний, - вы решились бы дать мне под заемное письмо?

Миропа Дмитриевна впала в нерешительность: назначить маленькую сумму было невыгодно, а большую - опасно, и потому, прежде чем объявить определенный ответ, она хотела еще кое-что разузнать и без всякой церемонии спросила камер-юнкера:

– Вы настоящий камер-юнкер или вымышленный?

– Настоящий!
– ответил ей тот, вовсе, кажется, не обидевшись таким вопросом.

– Но как же я могу удостовериться в том?
– допытывалась Миропа Дмитриевна.

– Спросите в месте моего служения!
– объяснил камер-юнкер и подал ей свою карточку, в которой значилось место его служения.

– Да, это мне необходимо сделать, а то, вы знаете, занимая деньги, часто называют себя генералами, сенаторами и камергерами.

– Знаю это я, - воскликнул камер-юнкер, - и даже сам прошу вас справиться и убедиться, что я не лжецаревич!

– Хотя называться лжецаревичем очень опасно!
– заметила ему Миропа Дмитриевна.

– Вероятно!
– согласился камер-юнкер.

– Очень опасно, - повторила Миропа Дмитриевна, - потому что тогда вас по моему иску посадят не в долговое, а в тюрьму!

– Ну, меня не посадят ни в долговое, ни в тюрьму!
– отвечал на это камер-юнкер и засмеялся.

Засмеялся также и Максинька и подтвердил:

– В тюрьму его не посадят.

– Я тоже не думаю того, - согласилась Миропа Дмитриевна.

– Итак, - заключил камер-юнкер, - когда же мне можно явиться к вам за деньгами?

– Послезавтра; завтра я соображу, а послезавтра вы приезжайте ко мне, и мы отправимся в гражданскую палату.

– Но все-таки я не знаю, велика ли будет сумма, которою вы одолжите меня?
– хотел было добиться от нее камер-юнкер.

– И это я могу вам сказать не раньше как послезавтра.

– Ну-с, буду ждать этого блаженного послезавтра!
– проговорил камер-юнкер и, поцеловав у Миропы Дмитриевны ручку, отправился с своим другом в кофейную, где в изъявление своей благодарности угостил своего поручителя отличным завтраком, каковой Максинька съел с аппетитом голодного волка. Миропа же Дмитриевна как сказала, так и сделала: в то же утро она отправилась в место служения камер-юнкера, где ей подтвердили, что он действительно тут служит и что даже представлен в камергеры.

– А состояние у него есть или нет?
– захотела узнать затем Миропа Дмитриевна.

– О состоянии вы можете справиться в первом отделении, - объяснили ей, указав на следующую комнату.

Миропа Дмитриевна перешла в первое отделение и там собственными глазами прочла в формулярном списке камер-юнкера, что за ним числится триста душ, которые у него действительно когда-то были, но он их давным-давно продал и только не находил нужным делать о том отметку в своем формуляре.

Успокоенная сими точными сведениями, Миропа Дмитриевна решилась поверить камер-юнкеру десять тысяч, о чем и объявила ему, когда он приехал к ней вместе с Максинькой. Решением сим камер-юнкер и Максинька были обрадованы несказанно, так как они никак не ожидали выцарапать у Миропы Дмитриевны столь крупную цифру. В гражданской палате, когда стали писать заемное письмо, то Миропа Дмитриевна должна была назвать свою фамилию, услыхав которую камер-юнкер точно как бы встрепенулся.

– А не родственница ли вы одному исправнику, Звереву, с которым я познакомился в уездном городе?
– спросил он.

Миропа Дмитриевна по совершенно непонятному предчувствию не захотела себя назвать женою этого исправника и сказала только:

– Нет, это однофамилец мой! Его, кажется, зовут Аггей Никитич?

– Кажется, так; помню только, что у него какое-то дурацкое имя, говорил камер-юнкер, - а между тем он в этом городишке разыгрывает роль какого-то льва... Пленил жену аптекаря, увез ее от мужа и живет с ней...

При этом известии Миропа Дмитриевна не совладела с собой и вся вспыхнула.

– Вы говорите, он живет с аптекаршей?
– спросила она.

– Живет и почти явно это делает; сверх того, чудит еще черт знает что: ревнует ее ко всем, вызывает на дуэль...
– говорил камер-юнкер; но так как в это время было окончательно изготовлено заемное письмо и его следовало вручить Миропе Дмитриевне, а она, с своей стороны, должна была отсчитать десять тысяч камер-юнкеру, то обряд этот прекратил разговор об Аггее Никитиче.

Для Миропы Дмитриевны, впрочем, было совершенно достаточно того, что она услыхала. Возвратясь домой с физиономией фурии, Миропа Дмитриевна, не откладывая времени, написала своему супругу хорошенькое письмецо, в коем изъяснила:

"Я всегда считала тебя олухом с тех пор, как с глаз моих спала повязка, по выходе моем за тебя замуж... (Тут бы, собственно, Миропе Дмитриевне следовало сказать: с тех пор, как ты не захотел на службе брать взятки.) Но теперь я вижу, что, кроме того, ты человек самой низкой души, ты обманщик, притворщик и развратник. Как ты смел позволить себе через какие-нибудь два-три дома от нас завести себе любовницу - эту потаскушку-аптекаршу? Неужели ты думал, что я никогда этого не узнаю, или когда узнаю, то позволю тебе это делать? Из каких благополучии, интересно знать? Что ты - прелестным браком твоим со мной наградил меня титулами, чинами, почестями, богатством? Кажется, этого нет, а только унизил меня: из полковницы я сделалась майоршей и проживала на тебя деньги мои. Всякая дура, баба деревенская не станет этого терпеть, и потому я не хочу с тобой больше жить. Черт с тобой; не смей писать мне, ни являться ко мне, чему ты, конечно, будешь очень рад, находясь, вероятно, целые дни в объятиях твоей мерзавки!