Масоны

Лябьев между тем, взглянув на часы, проговорил:

– Вы меня извините, я должен уехать: у нас сегодня музыкальный вечер!

Тогда Аггей Никитич обратился к Музе Николаевне:

– Вы позволите мне остаться у вас на несколько минут, - проговорил он.

– Ах, пожалуйста!
– подхватила Муза Николаевна.

Лябьев после того скоро уехал.

– Отчего я вас вижу в монашеской одежде? Вы, мне говорили, прежде были военный?
– спросила Муза Николаевна своего гостя.

Аггей Никитич при этом поник еще ниже и без того уже потупленной головой своей.

– Был-с я и военный, - начал он повествовать свою историю, - был потом и штатским чиновником, а теперь стал по моим душевным горестям полумонахом и поступил в миссионеры.

– Скажите, вы хорошо были знакомы с моей матерью и сестрами, когда они жили в Москве?

– Имел это счастие, только, к сожалению, недолго им пользовался; когда этот удар разразился над вашим семейством, я чуть не умер с отчаяния и сожалею даже, что не умер!..

При этих словах у Аггея Никитича навернулись на глазах слезы.

Муза Николаевна догадывалась, на что намекал Аггей Никитич; но, не желая, чтобы упомянуто было имя Людмилы, переменила разговор на другое.

– Вы женаты, однако?
– спросила она.

Этот вопрос чувствительно уколол Аггея Никитича.

– Я женат единственно по своей глупости и по хитрости женской, - сказал он с ударением.
– Я, как вам докладывал, едва не умер, и меня бы, вероятно, отправили в госпиталь; но тут явилась на помощь мне одна благодетельная особа, в доме которой жила ваша матушка. Особа эта начала ходить за мной, я не говорю уж, как сестра или мать, но как сиделка, как служанка самая усердная. Согласитесь, что я должен был оценить это.

– Конечно!
– согласилась Муза Николаевна.

– Ну, а тут вышел такой случай: после болезни я сделался религиозен, и Егор Егорыч произвел на меня очень сильное впечатление своими наставлениями и своим вероучением.

– Но вы знаете ли, что Егор Егорыч помер?
– перебила Аггея Никитича Муза Николаевна.

– Знаю-с, несколько еще дней тому назад я услыхал об этом от Александра Яковлевича Углакова, который, собственно, и прислал меня спросить вас, известно ли вам это?

– Но от кого Александр Яковлевич мог узнать о том?
– недоумевала Муза Николаевна.
– Может быть, Сусанна писала ему?

– Нет, не Сусанна Николаевна, а какой-то русский, который вместе с ними путешествовал.

– Какой же это может быть русский?
– продолжала недоумевать Муза Николаевна.

– В письме Александра Яковлевича упомянуто об нем, - сказал Аггей Никитич.

– Да письмо-то Аркадий увез с собой!
– продолжала Муза Николаевна тем же недоумевающим тоном: ее очень удивляло, почему Сусанна не упоминала ей ни о каком русском. "Конечно, весьма возможно, что в такие минуты она все перезабыла!" - объяснила себе Муза Николаевна.
– Ну-с, слушаю дальнейшие ваши похождения!
– отнеслась она к Аггею Никитичу.

Аггей Никитич глубоко вздохнул.

– Дальнейшие мои похождения столь же печальны были, как и прежние! произнес он.
– В отношении госпожи, о которой вам говорил, я исполнил свой долг: я женился на ней; мало того, по ее желанию оставил военную службу и получил, благодаря милостивому содействию Егора Егорыча, очень видное и почетное место губернского почтмейстера - начальника всех почт в губернии с прекрасным окладом жалованья. Кажется, можно было бы удовлетвориться и благодарить только бога, но супруге моей показалось этого мало, так как она выходила за меня замуж вовсе не потому, что любила меня, а затем, чтобы я брал на службе взятки для нее, но когда я не стал этого делать, она сама задумала брать их.

– Господи!
– воскликнула Муза Николаевна, никогда не воображавшая услышать о таком женском пороке.
– Но кто же ей стал давать взятки?

– Она довольно лукаво это сделала и устроила так, что мне все почтмейстера начали предлагать благодарности; она меня еще думала соблазнить, но я сразу пресек это и вышел даже в отставку из этой службы и поступил в исправники. Супруге моей, конечно, это был нож острый, потому что она находила службу исправника менее выгодною, и в отмщение за это каждый день укоряла меня бедностью, а бедности, кажется, никакой не должно было бы существовать: жалованье я получал порядочное, у нее было имение в Малороссии, дом в Москве, капитал довольно крупный, и всего этого ей было мало.

– Значит, она совсем дрянная женщина!
– воскликнула с негодованием Муза Николаевна.

– Совсем!
– подтвердил Аггей Никитич.

– Но теперь вы разошлись с ней?

– Совершенно или, как вам сказать, она скорей разошлась со мной и написала мне, что ей невыгодно оставаться моей женой.

Муза Николаевна пожимала только плечами.

– Если ваша жена такая, как вы говорите о ней, то что же вас может огорчать, когда вы расстались с ней?

– Я нисколько не огорчаюсь, даже радуюсь и в восторге от этого. Я морально убит-с другим, убит тем, что разошелся с другой женщиной, перед которой я ужас что такое натворил.

– Как?
– полувоскликнула Муза Николаевна, широко раскрывая от удивления глаза.
– Стало быть, у вас был новый роман?

– Новый!
– отвечал откровенно и наивно Аггей Никитич.

– Кто ж это такая была?
– любопытствовала Муза Николаевна.

– Это одна полька, прелестнейшее и чудное существо; но, как все польки, существо кокетливое, чего я не понял, или, лучше сказать, от любви к ней, не рассудив этого, сразу же изломал и перековеркал все и, как говорится, неизвестно для чего сжег свои корабли, потом, одумавшись и опомнившись, хотел было воротить утраченное счастие, но было уже поздно. Она очень натурально оскорбилась на меня и уехала с одним семейством в деревню, а я остался один, как этот дуб [113] , про который поется, что один-один бедняжечка стоит на гладкой высоте.

– И вы в миссионерстве хотите утопить ваше горе?
– проговорила с участием Муза Николаевна.

– Постараюсь, если только возможно, - отвечал, вздохнув, Аггей Никитич.

– Но куда же именно вы поедете?
– расспрашивала Муза Николаевна.

– В Сибирь, вероятно.

– Но что же вы будете там делать?

– Буду творить волю пославших мя!
– произнес Аггей Никитич многознаменательно.
– Мне, впрочем, лучше об этом не говорить, а я поспешу исполнить приказание Александра Яковлевича, который поручил мне спросить вас, провезут ли тело Егора Егорыча через Москву?

– Непременно; иначе нельзя проехать в Кузьмищево, - отвечала Муза Николаевна.

Аггей Никитич при этом потер себе лоб.

– В таком случае Александр Яковлевич, у которого я теперь живу, предполагал бы устроить торжественную встречу для бренных останков, всем дорогих, Егора Егорыча.

– Это бы очень было хорошо, - подхватила Муза Николаевна, - но я не знаю ни того, куда писать сестре, ни того, когда она приедет сюда.

– Это, вероятно, узнается: тот же русский пишет Александру Яковлевичу, что он будет уведомлять его по мере приближения тела к Петербургу.