Масоны

Марфин начал чисто ораторствовать, красноречиво доказывая, что обеим сестрам, как девушкам молодым, нет никакого повода и причины оставаться в губернском городе, тем более, что они, нежно любя мать свою, конечно, скучают и страдают, чему доказательством служит даже лицо Сусанны, а потому он желает их свезти в Москву и поселить там.

Все эти слова Егора Егорыча Сусанна слушала, трепеща от восторга, но Муза - нет, по той причине, что, по отъезде матери и сестры, ей оказалось весьма удобным жить в большом и почти пустынном доме и разыгрывать свои фантазии, тогда как понятно, что в Москве у них будут небольшие комнаты, да, пожалуй, и фортепьяно-то не окажется.

– Нет, я не поеду!.. Мамаша желала, чтобы мы здесь остались, и я останусь!
– произнесла она решительно: как натура артистическая, Муза была до некоторой степени эгоистка и искусство свое ставила превыше всех отношений к самым близким ей людям.

Марфин потер себе лоб и, любя снисходить ко всем пожеланиям людей и догадываясь, что Сусанне очень хочется ехать к матери, а Музе нет, что было для Егора Егорыча непонятно и досадно, он, однако, быстро решил:

– Вы, Муза, оставайтесь здесь с вашей старушкой-монахиней, а вы, Сусанна Николаевна, поедемте со мной.

– Хорошо!
– ответила последняя, более не раздумывая.

– Итак, завтра поутру я заеду за вами!
– заключил Марфин, уже расшаркиваясь перед барышнями и целуя ручку у той и у другой.

Приехав в свой нумер в гостиницу Архипова, он немедленно послал к губернскому предводителю нарочного с просьбой посетить его.

Крапчик, похуделый и какой-то позеленелый, скоро явился к Егору Егорычу и сразу же проговорил голосом, осипшим от желчной рвоты, которою он страдал перед тем все утро:

– Медлить нам нельзя-с!.. Все наши планы касательно ревизии разрушаются... Сенатор творит на каждом шагу беззакония!

– Я не могу прямо ехать в Петербург, я должен прежде заехать в Москву!..
– возразил ему, бормоча, Марфин.

Крапчика поразило и рассердило такое известие.

– По какой же, собственно, надобности вам так необходимо ехать в Москву?
– спросил он.

– Я везу к кузине Рыжовой одну из дочерей ее, которая очень скучает об ней!
– проговорил Егор Егорыч, потупляясь от сознания в душе, что он не полную правду говорит в этом случае.

– Кто же это скучает, - мать или дочь?
– переспросил Крапчик, как бы не поняв того, что сказал Егор Егорыч.

– Дочь, но и мать, вероятно, скучает!
– пояснил тот.

– Что ж матери скучать!
– возразил с недовольным смехом Крапчик.
– Она не одна в Москву поехала, а с старшей своей дочерью.

– Да!
– подтвердил Егор Егорыч.
– И Людмила, говорят, сильно больна.

– Не думаю, чтоб очень сильно!
– протянул Крапчик, кажется, начавший уже догадываться, зачем Егор Егорыч скачет в Москву, а не прямо едет в Петербург, и решивший за то преподнесть ему нечто не совсем приятное.
– Тут много по поводу их отъезда рассказывают...

– Что такое?.. Что именно?
– воскликнул Марфин.

– Разная болтовня идет, и этакая неприятная и обидная!

– Какая же?.. Говорите!
– начал уж приставать Марфин.
– Мне вы должны сказать и не можете утаивать от меня, - я единственный защитник и заступник за этих девушек.

– Извольте, я вам скажу, хотя за достоверность этих слухов нисколько не ручаюсь, - за что купил, за то и продаю.

– Ну-с!
– торопил его Марфин.

– Говорят, во-первых, что Людмила Николаевна без ума влюблена в племянника вашего, Ченцова.

Егор Егорыч прижался поплотнее к спинке своего кресла.

– Потом, что будто бы...
– начал Крапчик уже с перерывами, - они все вместе даже уехали в Москву вследствие того, что... Людмиле Николаевне угрожает опасность сделаться матерью.

О последнем обстоятельстве Крапчик черт знает от кого и узнал, но только узнал, а не выдумал.

Егор Егорыч вспыхнул в лице и вскочил.

– Вы врете!.. Лжете!
– крикнул он, обращаясь почти с кулаками к Крапчику.

– Я никак не вру, потому что с того и начал, что не утверждаю, правда это или нет!
– возразил тот спокойно.
– И потом, как же мне прикажете поступать? Сами вы требуете, чтобы я передал вам то, что слышал, и когда я исполнил ваше желание, - вы на меня же кидаетесь!

– Но вы понимаете ли, что говорить такие вещи о девушке значит позорить, убивать ее, и я не позволю того никому и всем рот зажму! продолжал кричать Егор Егорыч.

– Нет-с, всем рот нельзя зажать!
– не уступил Крапчик.

– Зажму, потому что если бы тут что-нибудь такое было, то это мне сказали бы и племянник и сама Людмила.

– Положим, что вам не сказали бы того, - заметил, усмехнувшись, Крапчик, как бы находивший какое-то наслаждение для себя мучить Егора Егорыча.

– Отчего не сказали бы?
– проговорил тот запальчиво.

– Оттого что - я опять-таки передаю вам слухи, - что вы сами были неравнодушны к Людмиле Николаевне.

Егор Егорыч снова вспыхнул в лице. Отвергнуть свое увлечение Людмилою он, по своей правдивости, не мог, но и признаться в том ему как-то было совестно.

Впрочем, Егор Егорыч поспешил выкинуть из души этот ложный стыд.

– Да, был!
– подтвердил он.

– Вот видите-с, дело какое!
– подхватил не без ядовитости Крапчик. Вы, конечно, должны согласиться, что от вас было более, чем от кого-либо, все скрываемо.

– Но если от меня скрывали, то Людмила матери бы сказала!

– Матери, может быть, она и сказала, как дело-то въявь уж подошло.

– Нечему тут въявь приходить, - не смейте этого при мне повторять! снова вспылил Егор Егорыч.

– Да, я ничего такого и не повторяю, я хочу сказать только, что нынче дети не очень бывают откровенны с родителями и не утешение, не радость наша, а скорей горе!
– намекнул Крапчик и на свое собственное незавидное положение.

Егор Егорыч ничего ему на это не сказал, чувствуя, что внутри у него, в душе его, что-то такое как бы лопнуло, потом все взбудоражилось и перевернулось вверх ногами.

Крапчик, в свою очередь, немножко уж и раскаивался, что так взволновал своего друга, поняв, что теперь никаким рычагом не своротишь того с главного предмета его беспокойств, а потому решился вытянуть из Егора Егорыча хоть малую толику пользы для своих целей.

– Но когда же вы выезжаете отсюда?
– спросил он.

– Завтра!
– ответил Егор Егорыч.

– А не можете ли вы мне сказать, когда вы приблизительно из Москвы в Петербург приедете?..

– Через месяц!
– сказал вряд ли не наобум Егор Егорыч.