Мастеровой

– Вышло б только хуже, – не замедлил Федор. – Не случайно на Юлию Сергеевну напали – по наущению купца Хохрякова. Тот хотел ее себе на содержание, Соколова отказала, он озлобился и подослал своих людей. Мол, лишится денег, поголодает и придет. Слышал это от грабителей. А еще Юлия Сергеевна сказала, что Хохряков этот всю полицию в кармане держит. Что хочет, то творит.

– Что?! – побагровел генерал. – Этот вот купчишко?! Да я ему! – он грохнул кулаком по столу. – Иди, работай! – велел Федору. – Про полицию забудь. Как там с пулеметом?

– Все по плану, – сообщил Кошкин. – В срок укладываемся.

– Хорошо, – кивнул генерал и отослал его жестом руки. Дождавшись ухода мастерового, вызвал адъютанта и велел тому соединить его с полицмейстером. Не прошло и минуты, как в кабинете зазвенел телефон. Генерал снял трубку.

– Здравствуй, Борис Васильевич[1]! – сказал невидимому собеседнику. – Спасибо, что не заставил старика ждать. Я чего хотел спросить. Что творится у нас в Туле? Отчего по городу разгуливают грабители, нападают на дам, а полиция этого не видит? А найдется вдруг защитник, так его тащат в тюрьму. Что, не курсе? Ну, так слушай!.. – он пересказал услышанную от мастерового историю. – Этот Кошкин, чтоб ты знал, – добавил генерал, – прирожденный изобретатель. Револьверы новые придумал, да, те самые. Ныне пулемет изобретает, и работа у него идет. Государственное дело, а твои архаровцы его – в тюрьму. Тут изменой пахнет, умышлением супротив империи. Не хотелось бы писать об этом государю… Да, конечно, разберись, и особо с этим Хохряковым. Неприятно слышать от людей, что полиция у него в кармане. С каких пор в Туле верховодят купцы? К дочкам офицеров пристают, содержанками их иметь желают. Подчиненные мои ропщут, у них тоже дочки есть. Не приструнишь подлеца, разберутся сами, но тогда жди беды. Великим скандалом обернется, на всю Россию прогремим. Спасибо, жду.

Генерал положил трубку на аппарат и усмехнулся.

* * *

Хохряков переступил порог кабинета фон Вернера и поклонился.

– Здравия желаю, ваша милость!

Ответом стало ледяное молчание. Полицмейстер смотрел на него гадливо, как на вошь. Купец поежился.

– А скажи мне, Хохряков, – начал полицмейстер, – с чего в Туле говорят, что полиция у тебя в кармане? Кто пустил сей слух? Уж не ты ли?

– Что вы, ваша милость! – воскликнул Хохряков и облился потом. – Нет, не я. Как же можно?

– Утверждают же, что ты. Дескать похвалялся в ресторане, что полиция теперь твоя. Что ей скажешь, то и сделает. Многие слыхали.

– То поклеп! – поспешил купец. – Злые языки. Люд у нас завистливый, ваша милость, любит оболгать. Мои капиталы разум застят.

– А ты, значит, аки херувим. Дочь офицера Соколова в содержанки звал не ты, а другой некто. Отказала, подручных подослал. Ограбьте сироту, поголодает – прибежит. Повезло, человек мимо шел, вступился за девицу. А твои с ножами на него кинулись. Пули их угомонили, ну, а ты что сделал, Хохряков? Написал жалобу в полицию, возведя напраслину на достойного гражданина. Дескать, ни за что в твоих людей стрелял. Так ведь?

– Ваша милость…

– Ма-алчать! – рявкнул полицмейстер. – Похотливая скотина! Чего ты возомнил о себе, орясина?! Что в моем городе можешь вытворять, чего пожелаешь? Ну, так я окорочу. В каторгу пойдешь, Забайкальскую дорогу строить! Там живо вразумят.

– Ваша милость! – купец рухнул на колени. – Не губите! Дети малые…

– Детишек своих вспомнил! – фыркнул полицмейстер. – А помнил ли про них, когда честную девицу к блуду принуждал? Лучше бы узнал прежде, на кого клепать намерился. То изобретатель, коего вся Россия знает. Государь его револьверы при себе держит. Ныне новое оружие создает, а ты его – в тюрьму. Это, Хохряков, государственной изменой пахнет, пособничеством врагам империи! Можешь виселицей кончить, коли следователь это выяснит. А уж он-то постарается.

– Ваша милость, умоляю! – Хохряков бухнул лбом в пол. – Не губите! Ничего не пожалею! Соколовой, господину этому за обиду заплачу. На коленях буду умолять простить меня, окаянного. На приют пожертвую, в богадельни денег отнесу. Каждый год вспомоществование выделять им стану. Вот вам крест! – он размашисто перекрестился.

– Ишь, мурло купеческое! – покрутил головой фон Вернер. – О деньгах заговорил. Откупиться хочешь? Да меня генерал как мальчишку отчитал. Дескать, что у тебя в городе творится? Почему купцы волю взяли, непотребное творят?

– Ваша милость! – Хохряков вновь впечатал лоб в пол. – Простите неразумного! Умом оскудел, покарал мя Господь за мысли срамные…

– Оно и видно, – буркнул полицмейстер. – Ладно, Хохряков, сердце у меня доброе, пожалею твоих деток. Как им жить, когда родителя повесят? Значит, так. Богадельням и приюту денег дашь. Не скупись, тряхни мошной. Соколовой и изобретателю за обиду тоже заплати.

– Сколько? – поспешил купец.

– Сколько скажут. Не криви рожу! Сотней не отделаешься, тут и тысячи не хватит. Люди благородные, достойные. Поскупишься, не простят – не обессудь. Дам делу ход.

– Понял, ваша милость! – купец встал и поклонился. – Благодарствую за добро. Век помнить буду.

– Ступай! – махнул рукой фон Вернер. – Не забудь принести бумаги от обиженных тобой людей. Что претензий не имеют.

Хохряков еще раз поклонился и, пятясь, выскочил из кабинета. Если б смог заглянуть сюда мгновением спустя, то очень удивился. Полицмейстер хохотал.

* * *

Подойдя к дому, Федор увидел стоящий у парадного подъезда экипаж. Не извозчичью пролетку, а богато отделанную коляску, запряженную парой гнедых. Рядом с ней топтался городовой Коновалов. Разглядев Федора, устремился навстречу.

– Доброго здоровьичка, господин Кошкин!

– Здравствуйте, Никанор Кузьмич, – ответил Федор. – Вы ко мне?

– Точно так, – подтвердил городовой. – Тут с вами побеседовать желают.

– Кто?

– Купец Хохряков.

– Не желаю его видеть.

– Федор Иванович, – вздохнул городовой. – Попрошу: уважьте. Оне повиниться хочут и прощения просить. За обиду денег обещают.

– Ладно, – согласился Федор. – Пусть идет ко мне.

Он вошел в подъезд, кивнул Климу и направился к своей квартире. Отпер дверь. Едва успел снять пальто с котелком и повесить их в шкафу, как в снаружи постучали.

– Войдите! – разрешил Федор.

В комнату ступил высокий пузатый господин в шерстяном пальто и цилиндре. Глянул на Федора и, обведя комнату цепким взглядом, нехотя кивнул.

– Купец первой гильдии Хохряков Онуфрий Каллистратович, – сказал густым басом. – Добрый вечер.

– Наградил же бог имечком! – хмыкнул в голове Друг. – Ну, и рожа!

Физиономия купца и впрямь не вызывала симпатии. Круглое обрюзгшее лицо с толстыми брылями щек, маленькими глазками и носом-картошкой. Бороды Хохряков не носил – и зря. Может, смотрелся бы лучше.

– Чем обязан, господин Хохряков? – холодно спросил Федор.

Купец сморщился.

– Повиниться перед вами хочу, господин Кошкин, – сказал нехотя. – Я напраслину на вас возвел – бес попутал. Только вы не сумлевайтесь: ту бумагу из полиции я забрал. Изорвал и выбросил.

Он умолк.

– Все? – в голосе Федора звучал лед.

– Прощения просим, – выдавил купец.

– Вот как, значит? – хмыкнул Федор. – Человека оболгал, под каторгу подвести хотел, а тут повинился – и спокоен? Нет уж, Хохряков! Я это дело не оставлю. Государю, коли нужно, напишу.