Мать королей

Так постепенно разговор замирал и оживлялся, княгиня по причине упоминания о крестоносцах хвалила их любезность и подарки, какие получила от великого магистра. Витовт также отзывался о них достаточно симпатично.

Збышек был слишком предан Ягайлле, чтобы мог им простить клевету и оглашённые пасквили на короля – молчал.

Так прошло время до ужина; когда его уже должны были подавать, княгиня Юлианна с Сонькой и слугами вышли. Дверь за ними ещё не закрылась, когда Витовт спросил Олесницкого:

– Что вы о ней скажете? Не имел ли я права рекомендовать её, как красивую и милую девушку? Вам она не понравилась?

– Не могу отрицать, что она очень красива, – сказал Збышек, – но и чересчур молода для короля…

– Постареет скоро, как они все, потому что чем краше, тем быстрее увядает, – рассмеялся Витовт.

Збышек больше не дал из себя извлечь, хотя Витовт, много рассказывая о княжне, сильно её рекомендовал.

Как княгиня Юлианна, так и Сонька обе принадлежали к греческому обряду, но Витовт, крещённый и принятый в римскую церквь, в праздничные дни и при более значительных обрядах часто ходил в замковый костёл; они тоже должны были составлять ему компанию. Порой из любопытства они шли поглядеть на католические церемонии в недавно построенной святыне.

Строго исполняющий свои духовные обязанности Збигнев на следующее утро сперва отправился в кафедральный собор для мессы.

Каким образом смогла ускользнуть одна княжна с Фемкой и оказаться на той мессе, этого объяснить мы не можем. Збигнев заметил её во время богослужения, а когда после него собирался, помолившись, идти в замок, немало удивился, встретив девушку на паперти костёла, как будто ожидающую. Его это тронуло, потому что догадывался, что она могла иметь какую-нибудь просьбу или необходимость высказаться; и он поздоровался с Сонькой, остановившись перед ней.

Княжна, смело глядя ему в глаза, казалось, также ждёт какого-то вопроса и разговора. Это, действительно, была особенная возможность лучше узнать будущую королеву, навязанную ли Витовтом, или по собственной её воле, поэтому Збигнев не преминул этим воспользоваться.

Сонька, как если бы боялась, что им помешают, оставив Фемку вдалеке за собой, с улыбкой приблизилась к прелату. – Для меня не тайна, – сказала с наивным обаянием девушка, – что вы приехали поглядеть на меня, и что дядя меня сватает. Поэтому я хотела, чтобы вы увидели Соньку вблизи и, если желаете, расспросили.

Из этих слов мог Збышек заключить, что мысль пойти за старого короля девушке не была отвратительна. Его это сильно удивило, так, что в течение какого-то времени он молчал.

– Да, – ответил он потом серьёзно, – меня послали увидеть вас. Вы не боитесь стать супругой уже престарелого короля?

Девушка опустила глаза.

– У меня здесь не будет лучшей судьбы, – произнесла она. – Дядя достаточно меня любит, княгиня не любит, жизнь у меня тяжёлая.

Она вздохнула и выразительно посмотрела на Олесницкого, а этот взгляд означал: Заберите меня отсюда.

После минутного раздумья она нетерпеливо защебетала:

– Быть может, дядя меня поэтому вам отдаёт, чтобы иметь при короле свою служанку. Угадываю в этом его мысль, но так как она и вам может прийти, мне вам срочно нужно было поведать, что ничьей служанкой я не буду, а кому поклянусь в верности, тому её сохраню.

Поверьте мне, – прибавила она с сильным выражением, – старый король будет иметь во мне друга, не врага.

Сказав это, Сонька тревожно посмотрела на Фемку и, отступив на шаг, дала выйти сначала из костёла Збигневу, который, минуту подумав, попрощался с ней и вернулся в замок.

Она осталась там ещё на какое-то время, она хотела, чтобы Олесницкий первый дошёл до замка.

У двери комнат, которые он занимал, собрались придворные его свиты; узнав о том, что предназначенная на роль королевы женщина пошла в костёл, они хотели её увидеть, приготовились выйти на дорогу, когда будет возвращаться, и посмотреть на свою будущую государыню.

Среди этих юношей был Хинча из Рогова; он принадлежал к придворным Ягайллы; был из тех, кто носит в гербе оленьи рога и крыло грифа, а клич имеет Дзялоша. Отец его, той же фамилии, был послом в Литву к Ягайлле, и был ему мил, поэтому и сына король потом взял на свой двор, а оттого что парень был энергичный, весёлый и смелый, забавное слово приходило к нему легко и во всяком более смелом деле был быстрый, – Ягайлло его любил.

И как обычно с самыми маленькими людьми в лесу на охоте и в замке легко находил общий язык, так и Хинчу себе присвоил и им прислуживался, давая ему много говорить себе, а часто и выпрашивать много.

Молодому, уставшему от сидения на одном месте юноше, когда он услышал, что Збигневу отбирали придворных, захотелось тоже совершить это путешествие.

Поэтому вечером он вкрался в королевскую спальню и, припав к ногам Ягайллы, начал его полусерьёзно, полусмеясь просить, чтобы разрешил ему ехать в Литву.

– Милостивый король, – сказал он, – всему свету известно, что вы отправляете Збышка, чтобы посмотрел на жёнку для вашей милости. А что клеха в этом понимает? Ему они все омерзительны, потому что они на женщин, как на сатану плюют. Разрешите мне ехать, а я так рассмотрю и опишу, точно нарисованную привёз.

Хинча легко этим подкупил добродушного короля и тот назначил его в посольство Збышки.

Таким образом, во главе этих придворных, что ждали будущую королеву, стоял он, нарядный, красивый, молодой, смелый и любопытный, готовый подвергнуть себя хотя бы шишкам, лишь бы увидеть княжну. Поэтому на дороге из костёла в дом он выбрал себе такое место, чтобы можно было по возможности дольше смотреть на Соньку и хорошо её разглядеть.

Он только не рассчитывал на то, что и Фемка, и она, по русскому обычаю, так обвязали себе лица, что едва можно было разглядеть их глаза. Зато его и весь двор Олесницкого она, возвращаясь из кафедрального собора, могла видеть, а во главе его в поле её зрения должен был попасть Хинча, потому что выглядел красиво и нарядно.

Он же, чуть-чуть увидев чёрные огненные глаза, должен был этим ограничиться. Однако он был слишком опытен, чтобы, разочаровавшись в этом, после неудачной попытки отказаться от достижения цели.

Фемку, которой не было нужды слишком усердно скрывать от людских глаз своё увядшее лицо, Хинча увидел и хорошо её запомнил. Не было ловчее него человека, чтобы втереться в доверие к женщине… и хотя тут женские терема были суровей отделены и охраняемы, Дзялоша не отчаивался в том, что сумеет приблизиться к старой воспитательнице и заключить с ней хорошее знакомство.

Целые дни у него были свободны, и ему казалось, что он может позволить себе больше, чем другие, когда и он был королевским послом, хоть и не признанным.