Мать королей

– Приготовь письмо от меня, – сказал через минуту князь. – Рекомендуй ему в нём Соньку, ты сам с ним поедешь в Краков. Ягайлло, наверное, будет тебя спрашивать; расхваливай ему девку, пусть старик воспламенится на красавицу. Наедине с ним, прежде, чем он доверит это Збышку и другим, забей хорошенько ему в голову, что другой такой на свете нет, а из моей руки её смело может взять. Понимаешь?

Цебулька поклонился.

– Приготовь сегодня письмо, утром мне его прочтёшь, а ехать нужно как можно скорее, чтобы Александра ему снова какую-нибудь другую Грановскую не дала. Как только узнают, что он собирается жениться, отовсюду начнут приезжать девушки и вдовы; а я должен там свою рядом с ним поставить.

Он ещё раз поглядел на Цебульку, которому было не нужно много слов от пана, чтобы его понять. Он собирался уже уходить, когда князь его задержал.

– Езжай с письмом, – сказал он, – старайся его расспросить не в Кракове, где за ним смотрят клехи, но где-нибудь на охоте. У тебя будет время и свобода хорошо ему Соньку описать?

Потому ксендзы уже не выбьют её из его головы. В этом нужна поспешность, как в любом деле; если нас опередят, мы много потеряем. Сейчас больше, чем когда-либо, следует там иметь помощника, потому что количество врагов от страха ежедневно растет!

II

Княгиня Юлианна не пришла в этот день на ужин, не хотела встречаться с Сонькой, ей нужно было выплакать свой гнев и думать над тем, как отвести мужа от раз принятого намерения.

Никогда в жизни ей это не удавалось, потому что Витовт никому не поддавался, ни женщине, ни мужчине, – однако она не отказалась от надежды и, несмотря на опыт, неосторожная женщина всегда выбирала самый худший способ справиться с мужем, лицом к лицу становясь с ним в открытой борьбе.

Сонька тоже ужинала без аппетита есть, бездумно ломая в руках хлеб и выпивая воду, а как только миски начали убирать, она выскользнула в свою комнату, в которую за ней пошла старая воспитательница Фемка.

С того недавнего времени, когда она так по-детски забавлялась на качелях, казалось, что Сонька стала на несколько лет взрослее и старше.

Этот Витовтов приговор, исполнения которого она знала, что не избежит, упал на неё, как остужающая струя воды. Всё теперь боролось в ней, волновало её. Она чувствовала, что была другой.

Когда остались одни, она бросилась в объятия Фемки и со слезами воскликнула:

– Моя старуха! Моя старуха! Как скоро предсказания сбываются!

Фемка, привязанная к ней, как к ребёнку, испуганно задрожала.

– Боже, что же стряслось?

От двери, за которой было легко их подслушать, Сонька отвела её к окну. Там она села на привычное, любимое кресло, устланное с убогой роскошью ребёнка, который всё, что его окружало, хотел нарядить, сделать красивым, а было нечем.

Как это кресло покрывало простое, но ярко вышитое для обмана зрения, сукно, так комнатка девушки была наряжена тем, что таким образом можно было использовать: цветочки, перья, обшитые и обрамлённые шторы из плохого полотна девушку веселили, она создавала себе роскошь, о которой мечтала.

Фемка ей в этом и пяльцами, и разными средствами помогала, но над обоими бдили завистливые глаза Юлианны, которая не допускала ни малейшей роскоши, чтобы докучать ненавистной девушке.

Старая няня прилегла на пол у её колен, начали потихоньку разговаривать. Не один раз они замечали, что за ними шпионили.

– Дядя меня сватает, – дрожащим голосом начала Сонька.

Фемка перекрестилась.

– Дай Боже в добрый час, – сказала она, складывая руки, – всё-таки мы бы избавились от этой.

Она указала пальцем на дверь.

– А ты бы вздохнула свободней…

– Но муж, – закрывая глаза, сказала Сонька, – старый дед! Отцом бы мне мог быть, или…

– Кто? – прервала няня.

Сонька наклонилась к её уху.

– Ягайлло!

Теперь Фемка закрыла дрожащими руками глаза и оставалась так долго молчаливой, словно молилась или плакала.

Тем временем к задумчивой девушке вернулось самообладание.

– Такая доля, – сказала она смелей, – старый, но король… и Сонька королева, а Юлианна должна была бы кланяться.

В её глазах блеснула гордость.

– Будучи королевой, я не ходила бы, как тут, в этих лохмотьях, – и она потрясла потёртым зелёным платьицем, – меня бы увешали драгоценностями!

Опиравшаяся на руку Фемка ничего ей не отвечала.

– О, из-за одной Юлианны я не буду отказываться, нет. Я знаю, что она съест себя от злости. Она – княгиня, а Сонька – королева!

И потрясла няню, взяв её за плечи, требуя ответа. Погружённая в себя Фемка думала.

– Ты видела Ягайллу? – спросила девушка.

– О, о, много раз, и раньше ещё, когда был помоложе, и теперь, – сказала Фемка, прибитая этой неожиданной новостью.

– Он страшный?

– А! Нет, – вздохнула воспитательница, – он добрый, послушный и щедрый… но…

Тут она покрутила головой.

– Трёх жён имел! – вырвалось у Соньки.

Обе молчали. Задумчивая княжна, снова ударяя няню по плечам, пыталась её разбудить.

– Расскажи мне о нём, – воскликнула она, – но правду, всё, потому что я должна знать, за кого меня выдадут и что меня ждёт.

Сначала Фемка отвечала вздохом.

– Боже мой милый, – сказала она, – всё это как сон ходит по моей бедной голове! Нужно тебе было предсказательницу вызывать! Вчера ещё мы сидели спокойно, а ныне.

Она боязливо перекрестилась и затем продолжала дальше:

– Он старый уже, но такой крепкий для охоты и в лесу, точно молодой. Только лицо у него огрубевшее, а волосы седые. Немногословный… набожный… недоверчивый… О! Не верит женщинам. Не верит.

Фемка немного колебалась.

– Первая жена у него была венгеркой, о которой, по-видимому, до сего дня жалеет, и её колечко с пальца не снимает, а дочке, которую имел от другой, дал её имя. Говорят, что она была красива, как ангел, но, наверное, не краше тебя, дитя моё, и такой же доброй, должно быть… но вышла за Ягайллу по принуждению; люди говорили, что была предназначена другому и любила его… принудили поляки… пошла за него. Такая доля наша; любишь или нет, выдадут тебя; напрасно плакать, когда слушать нужно..

Её потом обвинили перед Ягайллой, что с тем первым своим виделась… даже суд был и люди присягали, а клеветник лаял под лавкой, потому что лгал как пёс.

Сонька вздохнула, а ручка девушки, которая держала старуху за плечо, задрожала и личико, выражающее любопытство, побледнело.

– Они не долго с ней жили, – говорила дальше няня. – Умерла та первая королева… бедолага…

– Ну, и скоро взял другую? – спросила Сонька.

– Скоро, потому что боялся, как бы поляки прочь не выгнали, поэтому взял другую, с польской кровью, от их польского короля. Та уж не так ему была мила.