Мать Сумерек

Иввани не очень любила жирную пищу, но сейчас вдруг начала понимать, почему на севере так важно употреблять подобную еду. После питательного завтрака девочка даже немного согрелась.

* * *

Суровее становились отроги, беспощаднее — реки. Переплетая землю подобно артериям, они грохочущими лавинами срывались с далеких астахирских вершин, петляли по горным тропам, обрушивались водопадами с уступов, грубо выбивая напором осколки льдин и камней, обжигая ледяными каплями, стоило подойти ближе. Воду из них было уже почти невозможно пить.

Разводить костры становилось труднее, так что путники старались нигде не задерживаться, меньше спать и больше проходить за день, чтобы побыстрее достичь пристанищ. Иногда останавливались в редких поселениях в тавернах, иногда — у кого-то из подданных, чьи владения оказывались по дороге. Нередко спали под открытым небом, и сейчас это давалось по-настоящему непросто. Шатры ставили с особым усердием и надеждой. Лигдам, собираясь в чертоге, нарочно настоял на особенно крупных, армейских, на десяток человек. Их натягивали всего четыре, но в два слоя на каждом пристанище, и получалось два утепленных укрытия. Внутри ночевало по пол-отряда, чтобы было теплее. Иввани ночи напролет жалась к Бану, а сама танша — к Раду, чье могучее тело вырабатывало много тепла.

Проходили недалеко от наблюдательных башен, и Бансабира отправляла кого-нибудь из «меднотелых», чтобы отдать приказ: передавать огнем сигнал, когда здесь будет проезжать Дайхатт или Этер.

Еще позже извитые горами и реками тропы, сменились высоченными фьордами. Днем было достаточно тепло, и все под ногами таяло, но за ночь промерзало заново и утром путники всегда, шатаясь, как пьяные, скользили по гололедице. Приходилось снижать темп движения, чтобы ненароком лошади не оскользнулись подковами, и сами путники вместе с конями не сиганули по наклонной в Северное море, пробивавшее себе путь внутрь континента.

К владениям Бугута они вышли далеко за полдень. Иввани, впервые в жизни начавшая понимать, что значит быть северянкой, окоченевшими пальцами прикрыла лицо жестом, в котором с трудом можно было признать счастье. К холодам ей было не привыкать — но разве что в стенах протопленного замка и в уюте нескольких шерстяных одеял. К подобному переходу девочка оказалась неподготовленной и отчаянно нуждалась в отдыхе. Впрочем, Бансабира не могла упрекнуть сестру ни в чем: неизвестно, как она сама бы в тринадцать лет перенесла подобное испытание. А Иввани, надо отдать ей должное, не пожаловалась ни разу.

Одного из «меднотелых» Раду послал вперед еще с ночного бивака — предупредить Бугута о гостях. Поэтому, когда путники достигли широких ворот крепостной стены, опиравшихся на каменные арки, подъемный мост уже был опущен.

Бугуту перепала хорошая, добротная крепость. Когда развеялся утренний туман, она сделалась отчетливо видна: защищенная с двух сторон утесами, и еще с одной — горной рекой, с массивным донжоном и древними каменными изваяниями в основании тяжелых высоких дверей. В отличие от столицы и других южных городов, которые в ходе Бойни доводилось видеть Бансабире, северные обители отличались большей чистотой. Поселение за стенами и вокруг донжона было перевито широкими мощенными, выбеленными снегом улицами. В летние дни он обычно таял, к вечеру застывал. Потом за ночь влажный из-за близости реки и Северного моря воздух, снова опадал на землю мягким белым покровом. Холодный ветер с реки и гор быстро выдувал запах нечистот, а наличие обрывных утесов позволяло наладить системы слива отходов так, чтобы с рекой в море уходило все ненужное.

Когда-то Ном посоветовал Бансабире прочистить тут голову. Не зря она послушалась, корабел знал, о чем говорил. А особенно он любил повторять, что Северное море — самое огромное, что он видел когда-либо. Бансабира не знала, правда ли это, но уже с наслаждением предвкушала момент, когда снова взберется на мыс и будет разглядываться безбрежную кристально-сапфировую даль.

Во дворе замка Бансабиру с сопровождением встретил Бугут в компании своих людей. Весь он похорошел, насколько было возможно: чуть побледнел кожей в отсутствии палящего южного солнца, не раздобрел и не постарел ни на день. Казалось, даже наоборот: будто разгладились какие-то из морщин, посвежело лицо, зажглись, заблестели темные глаза. Он чувствовал себя немного неловко и чуть сконфуженно, раскланиваясь перед таншей и её кузиной — и все же чувствовал себя польщенным.

— Воистину, тану, это такая радость, что вы приехали.

Он был искренен. Честный, открытый, скорый больше на дело, чем на слово, Бугут всерьез испытывал к Бану теплые чувства верного подданного и гордился собственным положением. Ему это было понятно: в годы войны он по-честному выполнял всю работу и тащил любую ношу, как бы непомерно тяжела та ни была. Так что, когда пришел срок до наград, Бансабира ничего не забыла. Со временем командир перевез в пожалованную крепость родителей и вдовую сестру с детьми. Из урочища, как и из всех провинций танаара, Бану регулярно доносили известия люди, проверенные временем и Бойней, но на вновь назначенного правителя крепости в сердце Акдая жалоб практически не поступало.

Редчайший пример человека, способного довольствоваться тем, что ему даровала судьба за заслуги, для которых он себя не жалел. Ценность золота ничтожна в сравнении с такими людьми, Бансабира поняла давно. И сейчас также искренне улыбнулась соратнику, стараясь поддержать.

Бугут отчаянно краснел и вообще выглядел несколько обескураженным таким внезапным появлением танши.

— Мне сообщили о вашем приезде совсем недавно, — начал объяснять ситуацию Бугут. — Если вы желаете проверить состояние дел в крепости, я с радостью предоставлю вам любую отчетность и провожу в лю…

Бансабира махнула рукой, пресекая:

— Будет тебе, не переживай. Никаких жалоб на тебя нет, никаких претензий. Я хочу у тебя тут провести переговоры, но пока не прибудет вторая сторона, буду просто докучливой гостьей.

— Что вы, что вы! — в один голос запричитал Бугут и его родители. Эти нервничали еще сильнее: стоять вот так перед таншей было впервой. Когда в прошлый раз Бансабира заезжала к командиру, она занимала одну из дальних пристроек цитадели, не желая, чтобы её беспокоили ни по какому поводу. Теперь тану явно намеревалась жить в донжоне со всей свитой.

— Для нас честь и радость видеть вас, — подтвердила стоящая слева от Бугута молодая женщина лет двадцати пяти. Ростом с самого Бугута, определила Бану, если выпрямится из поклона и поднимет голову. Миловидная лицом, уверенная в костях, с сильными руками, широкими бедрами и пышной грудью — даже при мимолетном взгляде и под одеждой это было видно отчетливо. Женщина была одета в теплое шерстяное платье, покрытое поверх отороченным соболем плащом. Её длинные рыжие волосы сплетались в пушистую косу, лежавшую на плече.

Бансабира сделала легкий жест, и все приветствовавшие её в крепости, начиная с Бугута, подняли головы и глаза.

— Твоя жена? — кивнула Бансабира в сторону рыженькой.

— А… Ага, — Бугут отвел глаза и покраснел еще сильнее.

— Ты не говорил в прошлый раз, что уже успел.

— Мы поженились в начале весны, — объяснил Бугут.

Бансабира улыбнулась: хорошо.

— Как тебя зовут?

— Мата, госпожа.

— Что ж, этим тебя не удивишь, Мата, но вот, держи, — Бансабира обернулась, Атам подал ей вышколенные шкурки горностаев и соболей.