Меч космонавта (tmp)

–  Меня прозывают Фомой, а вот эту пернатую тварь - Сашей.

К полудню лодка была закончена, мужики столкнули ее в воду, одни стали парус поднимать и направлять его гафелем, другие поставили лапотные ноги на педали гребных колес, третьи принялись отталкиваться от речного дна шестами, ну а мелкий, сильно усатый мужик уселся к кормилу.

Вскоре лодка достигла деревни, где уже были построены сходни, протянувшиеся над прибрежными камышами. Почали подъезжать телеги с хлебом, запряженные поджарыми ездовыми свиньями. Деревенский люд, выстроившись цепочкой, принялся из рук в руки передавать мешки, кои укладывались, в конце концов, на днище лодки. За какой-нибудь час суденышко была загружено, осело в воду, изрядной работою шестов выведено к речному глубоководью, по коему предстояло плыть дальше.

Ворон потешал мужиков советами насчет правления лодкой, а скиталец Фома прямо из-под рогожи травил байки про то, како бедствуют бесы в преисподней. Что плавают они-де на кораблях-мракорезах и прислуживают им живые куклы, что жгут друг друга издаля огненным чиханием и обращают в лед хладным пыхтением, а мужик с бабой передком не трется, а посылает к ней крылатый хер. Чему селяне несказанно удивились, поскольку и обычный-то хер спокойно в штанах не сидит.

А вот, когда стали подплывать к запруде, то рослый мужик, что стоял на носу, приметил малахаи и кафтаны воеводских стрельцов, разместившихся на мельнице.

–  Ты вот что, распоп Фома, - сказал он, - ложись-ка под хлеб. Эй, Пахомыч, Фердинант, Макдональс, раскидайте там мешки подле мачты и, как упрячется гость, снова уложите сверху в два ряда.

Мужики споро выполнили работу и скиталец-расстрига исчез под многопудовым грузом, лишь ворон его остался сидеть на топе мачты.

Ладья причалила к мельничной пристани и тут стрельцы, вопреки обычному, встали рядышком и принялись наблюдать за разгрузкой хлеба.

–  Эй, Денисыч, сразу признавай, никого не прячешь ли?
– обратился стрелецкий десятник к рослому мужику.

–  А зачем мне такое нужно, я что порядка не знаю?
– скучным голосом отозвался селянин.

–  Ты вон те мешки, что возле мачты уложены, не забудь перетаскать на мельницу.

–  Да нам перекусить пора, начальник, с утра не евши.

–  Я те дам перекусить по соплям. Заканчивай сперва дело, едок.

Завершающие мешки были подняты со днища ладьи и тут раздались крики. Голосили и мужики, и стрельцы. На днище виднелась голова, остальное же тело уже разошлось на ленты, кои протягивались сквозь невидимые щели вниз. Вот и голова располосовалась, чтобы протащиться, как и все остальное, меж досок. Последним наблюдался нос, каковой несколько раз подпрыгнул, расплелся и пропал.

–  Глянь… аах… плывет зараза, - раздался потончавший голос стрельца.

Неподалеку от борта лодки, сквозь воду, стало заметно тело. Кто-то без толку стрельнул из пищали. Но когда дым рассеялся, "заразы" и след простыл, видно заплыла под пристань, а там и вовсе подалась в нужную ей сторону. Настало тягостное молчание, нарушаемое громким граем куда-то летящего ворона.

–  Кто это был, гнида?
– стал подступать десятник к Денисычу.
– Кто, отвечай, сгною.

Денисыч же будто весло проглотил.

–  А никого и не было, - вмешался мелкий мужичок.
– Привиделось. Вам с перепоя, а нам с устатку и не евши. Ну, можа, водяная свинья проплыла.

–  Ты что мелешь, сам свинья!
– заверещал десятник, а потом остыл и замолк.

"В самом деле, - рассудил он, - скажешь, что упустил бродягу, так начальство и морду наверняка набьет, и может сослать на пограничье, под ордынские пули. Доложишь, что имел дело с нечистой силой, то ревнители веры за меня возьмутся, станут пятки поджаривать, дабы узнать, не вошел ли я с ней в сношение."

А тем временем в кармане у взопревшего Денисыча щекотно заелозил лапками серебряный жук.

–  Вкушающий золото и драгоценности ждет тебя, - объявил царедворец с кукольным личиком и не без труда распахнул расписную тяжелую дверь.

Одноух перенес толстомясое свое тело через порог, коснулся лбом изразцового пола, как того требовало придворное вежество и, поднявши глаза, встретился с пронзительным совиным взглядом царя.

Пресветлый принимал воеводу в небольшой Яшмовой Палате. Его будничный наряд составлен был из длинной рубахи китайского шелка, широкого хитона, расшитого золотой да серебряной нитью и обсыпанного яхонтами, а также шапки-мономашки с изображением крестного древа на маковке. Трон стоял в углу на возвышении, исполненном в виде жены-львицы с очами из оникса. Кроме Макария и Одноуха в палате было токмо два дворцовых гвардейца из караула, старший думный дьяк и писец.

Из сей палаты сановники и царедворцы выходили либо обласканные, либо никто их больше не видел и не слышал. Гулял слух, что на каменном полу имеется потайной люк, и ежели царь обопрется ногой на лапу женольвицы, то отворится колодец, каковой поглотит повинного человека. При падении оный злодей не разбивается, упав на груду тряпья и хрупких костей, но внизу в подземелье проживает стая волков - изощренных мучителей. Или же семейство коркодилов. Или же вообще неведомые чудища.

–  Ну, давай, Одноух, рассказывай, чем прославил свое воеводство?

–  Исполнял твою волю, надежа-государь, об чем тебе прекрасно известно из моих донесений.

Как показалось внимательному царю, что-то новое засквозило и голосе, и во взгляде боярина.

–  Ну-ка, проверим, как исполнял. Словно муха сонная или со рвением ума и бодростью духа. У нас тут каждый твой чих сочтен и записан.

Думный дьяк раскрыл книгу в толстом переплете из коркодильей кожи поверх обложечных досок и стал зачитывать мерным голосом:

–  В Березовском воеводстве недоимки в прошлом годе составили пять тысяч целковых, в столичные хранилища не прибыло зерна супротив условленного количества - двести тысяч пудов, холстины - пятьдесят тысяч аршин, пеньки - семьдесят тысяч аршин, меда - восемь тысяч ведер, пива - тысяча бочек…

–  Так ить, засуха была и недород, селяне слезно у меня просили корма дать, дабы скотину не резать, - стал сопротивляться Одноух. Однако царь свел брови свои, образовав грозные морщины на лбу.

–  Не противься и не перебивай, когда тебе человек правду говорит. Впрочем, хватит о том. Ты мне лучше скажи, мастер срамных дел, отчего у тебя в воеводстве волхователи один за другим резвятся, смущают народ, учат неповиновению?

–  Да будет угодно великому царю послушать меня. Я в прошлом годе семерых волхователей и ведунов споймал и казнил лютой смертью, в нонешнем - еще трех. Всех предавал искусным пыткам, чтобы в своей волшбе признались и покаялись. Я… я новую казнь изобрел - закачивание воздуха мехами через заднепроходное очко до полного разрыва окаянного преступника.

–  Волхвов принародно казнил, изобретатель?
– с лукавством вопросил царь, немного поддавшись вперед и прищурив глаз.

–  Принародно, великий царь, - радостно подтвердил воевода и осенил себя знамением крестного дерева.

–  Значит, дал им покрасоваться напоследок. Да еще диспуты с ними, лицемерами, устраивал, тщась свою ученость показать. Тоже прилюдно. И что показал? Сквернавцы и кощунники ересь свою в чистые головы втюхивали с твоего произволения и наглядно доказывали преимущества дьявольского умствования. Оные злодеи ведь кажным словом, кажным своим действом в соблазн вводят неискушенного человека… Гордыней и надменством отличился ты, воевода. Одни хоромы твои чего стоят, каковые ты отгрохал на Выселках, хозяйствуешь там словно в имении своем, горничные девки толпами бегают, всех ты их перепортил, козел, страстям своим низменным потакая. Говорено же было, что нет у тебя своей земли в воеводстве, а просто обозначены поля и выпасы, с коих тебе кормление идет. И жить тебе надлежит в казенном доме, каковой выделен в городище для таких как ты, царских слуг…