Мечник

– Ясно, – отвечает Игнач.

– Понятно, – вторит ему Исмаил.

– Сколько боеприпасов брать и за сколько времени лес пройдём? – спрашивает Лида и теребит свою финку.

– На пулемёт – по тысяче патронов, на автомат – по пятнадцать магазинов, сухпай на сутки, вещи оставляем здесь. Лес не слишком обширный, так что за один световой день его пройдём.

– Хорошо, – кивает блондинка, и сержанты расходятся по своим взводам.

Проходит два часа, лагерь живёт своей обычной жизнью, варится каша, дымится в кружках настой или чай, люди ведут беседы за жизнь, всхрапывают кони, а мы выходим с его тыльной стороны и двигаемся по заранее намеченному маршруту. Впереди сводная группа самых лучших следопытов и ходоков – два наёмника, три пластуна и пять гвардейцев. Слева и справа от них, с отступом метров в двадцать – тридцать, идут отряды Игнача и Исмаила. В центре – два радиста, два посыльных, Сеня Бойко и я. Позади нас наёмники Лиды Белой. Своеобразное построение для меня немного непривычное, но для движения ротой или подразделением более крупного состава – то, что надо. Командир и связь под охраной, все на виду, и в боевой порядок можно быстро развернуться.

Спускается морозец, не сильный, не более минус семи-восьми градусов, снег под ногами хрустит, люди сопят, и из их ртов вырывается парок. Идём час, второй, третий и около полуночи, оставив лагерь, еле видимый по отсветам костров километрах в четырёх по левую руку, входим в лес, который на фоне белого заснеженного поля выделяется тёмной и устрашающей громадой. Здесь скорость нашего движения сильно снижается – двигаться надо осторожно, а тут ещё и снег, и ветки, и буреломы, и тьма хоть глаз выколи. Однако ничего. Мы люди ко всякому привычные, а торопиться нам особо некуда, два километра в час одолели, и это хорошо. В лесу тишина, и только мелкие зверьки, то ли белки, то ли куницы, скачут по веткам и говорят о том, что здесь есть жизнь.

– Чи-чи-чи! – еле слышно доносится ко мне от передового дозора.

Весь наш отряд останавливается, и вскоре появляется Буза. Он наклоняется ко мне и шепчет:

– Есть! Метров триста от нас – противник, четыре группки. Сидят в овражке и возле костров греются. Что делать?

– Сколько их?

– Десятков шесть, почти все молодёжь, бывалых вояк не более пяти, и все сидят отдельно. Нас пока не почуяли, но по следам получается, что они постоянные обходы своего лагеря делают, так что вскоре нас засекут.

– Связист, доклад полковнику! Посыльные, взводных сюда! – командую я.

Радист начинает вызывать Ерёменко, а посыльные исчезают во тьме. Снова рядом со мной командиры подразделений, дышат ртами, видать, торопились на зов, горят предстоящим боем и чуют его. Это хорошо, это правильно, так и должно быть. Тем временем на связь вышел полковник, который разрешил вступить в бой и на всякий случай выдвинул к лесу бойцов Астахова с сотней наёмников. И если нам придётся туго, они рванутся вперёд и постараются оказать нам поддержку.

– Игнач, обходишь овраг слева и заходишь от дороги, там наверняка караул стоит. Исмаил, ты с гвардейцами рядом, атакуем сверху. Лида, ты с наёмниками обходишь с тыла. Начинаем через десять минут. Вперёд!

Сержанты разбегаются по своим подразделениям. Ко мне подтягиваются гвардейцы, пластуны идут слева, а наёмники обходят справа. Проходят отведённые на сосредоточение и подготовку минуты. Пора! Я встаю и направляюсь вперёд, передо мной следопыты, а по бокам гвардейцы. На ходу готовлю к бою свой «абакан», подгон Ерёменко, который запомнил, как я с таким стволом в Нальчике воевал, отщёлкиваю предохранитель и передёргиваю затвор. Тут же вокруг раздаётся такое же клацанье. И у меня мелькает мысль, что в морозной лесной тишине звук разносится далеко, и нас могут услышать расслабившиеся на отдыхе в овраге перед нами сектанты. Но это чепуха, и даже если нас услышат, то поздно, сектантам не успеть выбраться в лес.

Тах! Тах! – гулким эхом меж деревьями понеслись первые отзвуки одиночных выстрелов, которые доносятся слева. Значит, пластуны уже вступили в бой, и, скорее всего, они напоролись на вражеский караул.

– Прибавили ходу! – подгоняю я гвардейцев и сам перехожу на бег.

Мы торопимся. Я несусь вперёд настолько быстро, насколько могу. И чуть было не падаю в овраг, который совершенно неожиданно оказывается прямо передо мной. Внизу суетятся вражеские воины, которые собираются в десятки и готовятся идти на помощь своим дозорным. Однако поздно, ребятки! Вы не успели!

Я падаю за ствол старого ясеня, растущего на самом обрыве, становлюсь на одно колено – приклад в плечо, готов к бою, выхватываю глазом первую ясно видимую в отсветах костра цель и плавно тяну за спусковой крючок. Из ствола «абакана» вырывается огонь, и десятки пуль проносятся по телам сектантов, кромсают их на части, вырывают куски мяса и пробивают черепа. Одновременно со мной огонь открывают гвардейцы и следопыты. Стена огня проходит по дну оврага и сметает всё живое. И кажется, что бой идёт по всему лесу. Но, опустошив магазин, я прислушиваюсь. Нет. Стрельба только здесь, но в ночном заснеженном лесу звуки обманчивы, они отражаются от деревьев и порой приходят совсем не с той стороны, с какой их ожидаешь.

Осматриваю овраг, гвардейцы, как всегда, сработали чисто, боеготовых врагов не осталось, и только несколько раненых валяются подле костров. Слева и справа стрельба тоже затихает, и группы, оставив на выходе свои дозоры, начинают спускаться вниз. С одной стороны к кострам подходят пластуны, а с другой – наёмники. А что касается меня, то я не расслабляюсь и внимательно наблюдаю за всем происходящим.

Вот к одному из костров подходит высокий казак, хочет подхватить ещё живого врага, у которого пулями перебиты ноги. И кажется, что сектант не в состоянии оказать сопротивления, он тихо постанывает, на губах – кровавая пена. Однако, когда наш боец оказывается рядом, вражеский воин отталкивается всем телом от пропитанной его кровью земли и пытается дотянуться до него ножом. Не смог! Наши воины знают, с кем дело имеют, а потому всегда настороже. Сектант, совсем ещё молодой парень с красными ромбами на щеках, всхлипывает, перекатывается на спину, что-то шепчет и резко проводит клинком по своей шее. Подобное происходит со всеми, и только один из раненых, солидный мужик в меховом тулупчике, сдрейфил и не покончил жизнь самоубийством. И для нас это хорошо, будет с кем поговорить.

Седобородый пожилой пленник сидит подле так и не потухшего костра. Он с ненавистью оглядывает наших воинов, стискивает зубы и, вырвав из тулупа кусок подкладки, прижимает её к простреленному боку. Я, присев напротив него, кивнул на трупы молодых бойцов из клана Красных Ромбов и спросил:

– А ты чего к Сыну Зари не торопишься?

– Я что, дурак, что ли? – Он скалится на меня, словно волк, и жёлтые, давно не чищенные зубы отблескивают в свете огня. – Нет, я не фанатик, а работаю за твёрдый оклад в золоте.

– И кто ты таков?

– Инструктор военной школы Красных Ромбов Бальтазар.

– А реальная фамилия?

– Валентин Супонев.

– Сотрудничать будешь?

– Да, – хрипит он и сплёвывает на окровавленный снег сгусток запёкшейся крови.

– Сколько вас в лесу, какова задача и что творится дальше по дороге?

– В лесу только этот отряд был. Хотели ваш обоз накрыть, пощипать и отойти. Задача стояла приостановить ваше продвижение и дождаться подкреплений со стороны Донецка. Никто не думал, что после того, как ваш спецназ под Снежным сделали, вы так нахально к Дебальцеву попрётесь, потому и заслон такой несерьёзный. Дальше по дороге чисто, до самого Дебальцево никого.

– Сколько вас всего в этих местах?

– Точно не знаю, но в треугольнике Донецк – Дебальцево – Луганск около пяти тысяч воинов наберётся.

– А возле самого Дебальцево?

– Сотен семь, все из Красных Ромбов.

– Как к сектантам попал и почему на них работаешь?

– Так сложилось, – пожал он плечами и поморщился. – Был в банде. А потом банда превратилась в клан и стала подчиняться Звёздным. Идти было некуда, стал готовить молодёжь, этих, – кивок на убитых вражеских воинов, которых обыскивали мои бойцы, – я два года воспитывал.