Медведь

Оказалось — еще один кусок стекла, да такой, в котором сквозь грязь и царапины на поверхности отражалось человеческое лицо. Он протер его рукавом, вернулся к девочке, показал.

Что видишь? — спросил он.

Она посмотрела в стекло, скривилась, посмотрела снова.

Как будто бы глядишь в воду, только видно себя еще отчетливее.

У твоей мамы когда-то было такое стекло, в деревянной раме, с деревянной ручкой. Досталось ей от ее матери. А той — от кого-то еще.

Она вот так и выглядела? — спросила девочка, молча глядя в стекло.

Да, ответил мужчина.

И что с ним сталось?

Не знаю, сказал он. В последний раз я его у нее видел перед самым твоим рождением. А потом оно куда-то делось.

Девочка крутила стекло в руках, но отражение оставалось прежним. Потом опустила его.

Возьму для стрел, сказала она и засунула стекло в торбу.

Там обнаженный кусок стены, который мы вчера не заметили, сказал мужчина. Давай посмотрим еще разок, а после — в дорогу.

Ей захотелось отказаться. Очень хотелось отсюда уйти, двигаться дальше к океану, вот только отец всегда знал, как лучше поступить и почему. Она снова сбросила торбу, но лук с колчаном прихватила с собой и пошла следом за мужчиной.

Стена, стоявшая на гребне этого холма, состояла из четырех прямоугольных блоков, уложенных теми же рядами, какими их возвели давным-давно, обнаженные, крошащиеся стыковочные швы покрыты коркой грязи и оплетены растениями, остальное ушло в землю. А вот дальше они обнаружили дыру в два человеческих роста глубиной до древнего фундамента, темную впадину, которую за долгие годы проделала дождевая вода, сбегая вдоль камня, прежде чем снова впитаться в почву. Из дымки на горизонте вставало солнце, хотя свет его пока еще не достиг дна ямы.

В этом провале наверняка что-то есть, сказал мужчина и полез в зазор.

Первый ряд блоков обвалился и с плеском рухнул во тьму. Мужчина, скорчившийся рядом, пнул ногой оставшиеся. Они выдержали, тогда он перелез через стену и повис на руках, держась за верх, а потом отпустил.

Она следила за его падением, но не видела почти ничего, кроме теней. Она услышала всплеск воды. Повисло долгое молчание, она решила, что он ждет, пока глаза привыкнут к темноте. Вглядываясь в сумрак, она смогла рассмотреть лишь, как он поворачивает голову вправо-влево.

Ну тут и грязища! — крикнул он.

Она решила, что он развернется, влезет назад по стене и они отправятся дальше. А потом услышала, что он двинулся вверх по течению, услышала, как огнивом звякнули обломки ржавого металла, отброшенные прочь, на какой-то камень там внизу, а свесившись еще дальше, разглядела, как его голова движется-останавливается, движется-останавливается. Потом рука потянулась к чему-то от нее скрытому, даже не поймешь, дотронулся он или нет, она не могла понять, что его там удерживает. Что он надеется найти?

Потом — движение, но не мужчины. И не воды. И не сорных трав, которые умудрились разрастись там, во тьме, и теперь склонялись к касавшейся их руке. То был взмах хвоста. Она его увидела в искре света. Только она. А он вновь протянул руку. Протянул прямо к блеску глаз и зубов.

Она вскрикнула в тот же миг, когда вскрикнул и он, остановился, рывком прижал руку к груди, а она схватила лук и приладила стрелу, вот только не видела, куда стрелять.

Тебя ранили? — крикнула она ему вниз.

Он поднял глаза к свету.

Меня укусили!

Он вышел из воды, вернулся к стене, по которой слез раньше, но она знала: по такой крутой на одной руке не взобраться, а потому наклонилась как можно ниже и опустила туда лук. Он ухватился за нижнее плечо нетронутой рукой, а она вытянула его вверх, на кромку с силой, порожденной таким непомерным страхом, что он же заставил их обоих рухнуть на траву.

Она встала, потянулась к его руке, чтобы осмотреть укус, но он отдернул руку и стал вглядываться сам. На коже запястья и на корке грязи на ладони отпечатались следы челюсти и зубов. Он попытался оттереть рану рукавом, но мешала дрожь — только размазал и бросил.

Нужно очистить, сказал он.

Подошел к поклаже, одной рукой вытащил пробку из тыквы, обмыл поврежденную ладонь, сперва с внутренней стороны, потом с тыльной. Помедлил, вытянул из-под кожи обломок зуба, потом вылил остаток воды на всю руку, потряс, обсушивая.

Что это было? — спросила она.

Слишком темно, сказал он.

Ты как думаешь, оно было больное?

Не знаю. Страшно сердитое, а может, и безумное.

ОНИ ОСТАЛИСЬ НОЧЕВАТЬ НА ПРЕЖНЕМ МЕСТЕ, вскипятили принесенной с собой воды, заварили иван-чай, чтобы утолить жажду, тем же настоем промыли рану. Ни в тот день, ни ночью они не слышали больше ни одного животного, как будто по этому месту никогда не проходили и никогда не пройдут пути каких-либо лесных зверей, а уж останавливаться тут они не станут тем более; и мужчина сказал: он каждый раз в этом месте чувствовал что-то такое. Чувствовал пустоту, молчание и теперь не может понять, почему не послушался девочку и не ушел отсюда сразу.

Я пыталась натянуть лук, сказала она. Но было темно.

Мужчина покачал головой.

Ты бы никогда не разглядела, сказал он.

Когда они поднялись на рассвете, оказалось, что рука посинела и опухла, и девочка вслух подумала, что надо бы вернуться домой, но мужчина сказал: океан уже близко, а соленой водой удобно промывать рану.

Нужно завершить то, ради чего мы пришли, сказал он.

Так что они собрали вещи и пошли дальше.

~~~

C УТРА ЭТОГО ДНЯ И ДО ПОСЛЕДНЕГО СВЕТА они двигались по изменчивому ландшафту: редколесье, обнажения горной породы, заболоченные луговины, — останавливаясь, только чтобы собрать тысячелистника, когда попадался, живокоста и подорожника, где встречались. Смешав листья с пеплом от вечернего костра, они сделали мужчине компресс на руку, накрыли его листьями подорожника и крепко примотали к ладони и запястью стеблем арахиса.

Солнце уже клонилось к закату третьего дня, когда девочка остановилась на полушаге, приподняла нос, как олень на лужайке, медленно, глубоко втянула воздух. Попыталась заговорить, втянула еще и потом сказала: пахнет сосной и розой, и чем-то еще. Пахнет…

Океаном, сказал мужчина, который был рад передышке. Это запах океана.

Они продрались сквозь кустарник к голому камню, остановились на краю утеса. Ветер дул сильно и ровно, а перед ними расстилалось море. Внизу, в воде, прибрежные скалы то обнажались, то скрывались во впадинах между пенными гребнями волн, которые катились вперед, одна за другой, разрастаясь и ускоряясь, а потом опадали и разбивались с грохотом, будто трескались булыжники. А под ними поверхность моря поднималась и опускалась, но вроде бы не продвигалась вперед, — поверхность эта тянулась до самого горизонта, почти не отличного от серебристой синевы вод, так что девочке показалось, будто море и небо скруглялись наверху, накрыв собой землю, как будто куполом.

Мужчина окинул берег взглядом, дотронулся до плеча девочки и указал вдаль, на длинную белую полосу.

Нам туда, сказал он. Где течет ручей.

Они вернулись к лесной опушке и зашагали вдоль нее, пока не увидели косые лучи солнца, оно садилось в разрыве между тучами на западе, тогда они снова свернули к востоку. Девочка гадала, сильную ли мужчина испытывает боль, он же не выказывал слабости и, не замедляя хода, шагал по тропе, которую знал по предыдущим проходам, как будто это было самое важное, единственное его дело. Они поднялись выше по скругленным прибрежным скалам, снова углубились в смешанный лес, где ручейки появлялись будто бы ниоткуда. Потом мужчина стал держаться берега одного из этих ручейков, тот бежал под гору, уклон делался все круче, пока вода прыжком не вырывалась из-под прикрытия бука и болиголова, а уж потом лилась по гладким почерневшим камням, будто длинный палец тянулся к морю, к рокоту волн на мокром песке.