Мемориал

— Ах, как же ты возмужал, каким красавцем стал! — воскликнул Менелай, обнимая его.

— Ты мне льстишь, — отвечал тот с певучим азиатским акцентом. — Это просто обычная любезность дорогому гостю. Разве не так?

— Ты хитрец! — хлопнул его по плечу Менелай. — Всё ты прекрасно понимаешь, и знаешь себе цену. Ладно, пошли к дому.

С берега они поднимались в гору по каменным ступеням. Страшный, построенный из огромных глыб, акрополь раскрывался перед ними, и свежий ветер взбивал их боевые плащи.

Да, он был очень красив, и Менелай даже почувствовал лёгкую зависть, когда увидел его на пиру. Уж очень удачливо ловил он милости богов. Чистое, слегка смуглое лицо, волосы, крутящиеся широкими вольными завитками, прекрасное лицо, круглые мускулы; даже складки алого плаща сами укладывались в изящный узор. Невольно позавидуешь.

Когда Парис увидел Елену, то потерял дар речи и побледнел, кровь отхлынула к сердцу. Менелай подумал с хищной радостью: «Ага! Прохватило!» Если бы он понимал, безумный, что происходит! Но Бессмертные лишили его разума.

Он сам отпустил Елену на корабль — посмотреть сокровища Александра.

…где главный кормчий и охрана царицы плавали в крови, с перерезанными глотками, переколотые копьями…

Корабли Париса выходили в море — мерные, ровные удары вёсел уносили их в открытый волновой простор.

Никто не был готов к такому неслыханному предательству.

Пока Менелай дозвался кормчих, пока те собрали гребцов, прошло полдня.

Но царь всё же решился преследовать врага — на трёх судах с неполной командой.

Тщетно!

Без пользы носился Менелай, напрасно через сутки раскинул свои сети флот. Азиатские кормчие направили суда не вдоль берега, а в середину моря. Здесь их не мог поймать никто.

Словно небо обрушилось на него.

Когда Менелай вернулся, никто не осмеливался даже смотреть в его сторону.

Страшный, чёрный от горя, он заперся в своих покоях и ни с кем не виделся.

Только Матушка входила к нему.

А потом… Потом заскрипела, загрохотала тяжкая бронзовая телега войны. Пусть Илион падёт! Даже если погибнет Пелопоннес, даже если погибнет Ахайя, даже если весь мир рухнет — всё равно — пусть Илион падёт!

Менелай любил во сне протянуть руку и погладить ладонью старую деревянную обшивку стены. Благородное дерево потемнело от времени, лоснилось и блестело как полированное; приятно было ощутить гладкую, чуть прохладную поверхность. Вот и сейчас Менелай потянулся, чтобы провести рукой по древнему кедру. Но рука его повисла в воздухе.

— Матушка… — удивлённо пробормотал он, пробуждаясь.

И когда пробудился, то понял, что никакой стены здесь не было и быть не могло, ибо лежит он не дома, а в походном шатре, на чужой земле в военном стане.

Да и Матушка ответить не могла. Она умерла три года назад, в Элладе, не дождавшись его возвращения.

Менелай застонал, скрипнул зубами и сел на постели.

Полог приоткрылся.

— Ты звал меня, басилевс?

— Нет, Асфалион. Погоди. Дай мне воды.

— Жаркая нынче ночь.

— Да… Откуда воду брали?

— Родниковая.

— Хорошая вода.

Вернул ковш, тяжёлый серебряный, золотой по краям.

— Как дела в лагере?

— Двое умерли. Но дело пошло на лад.

— Есть ещё больные?

— Нет.

— О Боги! Поверить боишься… Что Ахилл?

— Молчит.

Менелай в ярости ударил себя по колену.

— Будь он проклят, язва Эллады! Клянусь Мойрами, Боги отомстят ему за всё! Что косишься? Думаешь, я неправ? Ладно, не отвечай. Думай себе, что хочешь.

Помолчали. Потом басилевс бросил:

— Помоги мне одеться.

Накинул лёгкий холщовый панцирь, короткий боевой плащ и вышел из шатра.

Тьма стояла вокруг, а небо было белёсым от звёзд.

Книга четвёртая. СОЖЖЕНИЕ. ОРДЕН КИРИЛЛА ИЕРУСАЛИМСКОГО

В этот славный весенний день я поднялся пораньше. Бэзил кликнул Фому. И вот мы с Фомою смотались ко мне домой, на улицу Лысого. Родители уехали на юга и оставили меня на попечение Бэзила, решив, что недели две дачного отдыха не помешают их отпрыску. Я положил в авоську кое-какие вещи, но не это было главным, ибо пришли мы, в сущности, совсем за другим.

Я запаковал свои рукописи в чемодан, и мы оттащили его на Дворянскую. Тащил-то, собственно говоря, Фома, а я плёлся рядом и причитал:

— Не тяжело ли тебе, о Фома?

— Твоя ноша не тянет, — отвечал мой долговязый аскетический друг, обращая обрамлённый бородкой лик в мою сторону. — Да и куда тебе чемодан переть? Вон ты какой бледный.

Воротясь к Бэзилу, мы попили чайку, и потом я не спеша приступил к своей работе.

Во-первых, пересмотрел я все рукописи: не осталось ли чего ценного, заслуживающего внимания (тщетно — сделал только пару выписок).

Во-вторых, собрал всё, да и пошёл в сад. У Бэзила предполагался большой сбор вечером: какое-то важное секретное собрание. Поэтому мне нужно было успеть закончить все дела.

Я заранее выкопал могилу и сел на скамейку перед кострищем. У Бэзила была отличная решётка для сжигания садового мусора — вроде той, на которой изжарили святого Лаврентия, только поменьше и поухватистей. Разжёг я огонь на вырезанных ветвях и прошлогодней листве, поставил поверх решётку, а на ней стал жечь манускрипты.

Плотные тетради горели туго, поверхность быстро обугливалась, и чтобы пламя добралось до внутренних листов, приходилось то и дело ворошить рукописи кочергой.

Уже наступали лёгкие сумерки, когда я пошевеливал кочергою остатки последней тетради. И тут — то ли усталость сказалась, то ли от дыма в голове помутилось, но только померещилось мне…

Да, почудилось мне, что это не груда бумаг, а полусожжённый обугленный труп лежит на кострище. И труп этот — мой.

…жаркая, пронизанная солнцем, пустыня вокруг, на выжженной земле поблёскивают кусочки кремня, песок, и шевелятся остатки пожухлой травы и веет горячий ветер…

— Ты что это здесь? — спросила Виола, и я удивился, откуда она в этой пустыне, но тут видение пропало; я вышел из оцепенения (не без облегчения вышел, сразу скажу).

Я ответил ей в том смысле, что блочные дома, кроме своего дегуманизма обладают ещё одним отрицательным свойством: в них ничего нельзя сжечь. Поэтому настоящая удача — иметь пожилого друга в Старом Городе, который всегда предоставит угол своего прелестного сада, где бы ты спокойно и без лишних свидетелей мог разделаться со своим прошлым.