Мемориал

— Как это понимать: «разделаться с прошлым»?

Я растолковал.

— Кошмар какой-то! — зашипела она. — Ты что, совсем спятил что ли?!

— Ничего я не спятил! — разобиделся я. — Это нормальное творческое развитие.

— Ничего себе нормальное — рукописи в огонь! — завопила Виола, хватаясь за голову. — Что ты натворил?! Тоже мне Гоголь нашёлся!

Тут я сделал мудрое лицо.

— Неужели ты полагаешь, что я повалил бы книги в костёр, предварительно не вычистив оттуда всё самое ценное? Это же черновики — прах, бренный прах мёртвой души. Пускай же она отправляется в жертву подземным богам — и чем скорей, тем лучше. Мы же не первый год знакомы — и ты до сих пор не поняла, что я расту самоуничтожением? Каждый год моя душа удваивается в объёме, а кокон рукописей стягивает её. Значит, его необходимо время от времени уничтожать. Не скрою — процесс болезненный. Но необходимый. Я вылезаю из старой шкуры. Всё это очень остроумно и просто. Ты ведь сама знаешь, что у меня чертовски плохая память. Стоит уничтожить вехи — и всё забывается. Я снова чист и готов к развитию, а со мной остаются золотые крупинки Логоса.

Про Гермеса я предусмотрительно ничего говорить не стал.

— Славно ты это придумал, — пробурчала Виола, глядя на меня с подозрением.

— Да, — гордо ответил я. — Кстати, ты вовремя пришла. Берись-ка вон той тряпкой за этот конец железного листа. Только осторожней, не обожгись. А я возьмусь за другой.

Мы бережно подняли железо, с которого я уже снял решётку, поднесли к яме и аккуратно ссыпали пепел в могилу.

Я отвинтил крышку у плоской бутылки, куда я заранее перелил красное вино, две трети выплеснул в яму, в жертву подземным богам, остальное допили мы с Виолой. Потом я пробормотал: «Покойся с миром!», могилу закопал, и мы пошли по вечереющему саду, и стволы вишен отбрасывали резкие тени на дорожки.

— Из-за чего собрание? — спросил я, волоча за собой лопату и решётку св. Лаврентия.

— Марк будет рассказывать об ордене Кирилла Иерусалимского.

— Погоди.

Я оттащил орудия к сараю и спросил, возвращаясь:

— Не понял: о каком ордене?

— О тайной коломенской организации — братстве или ордене святого Кирилла.

Я остановился. Словно какая-то холодная тень повеяла чёрным пифийским плащом. Видимо, лицо моё здорово изменилось, потому что Виола сочла нужным добавить:

— Ну ты чего? Разве ты забыл, что он занимается всякими тайными обществами? Это его давнее увлечение…

Она пихнула меня в плечо. Я очнулся.

— Чушь какая-то. Откуда в Коломне тайный орден? Отдельные масоны были, старый Лажечников, например. Но целое братство…

— Ну так послушаем. Или ты не хочешь?

— Отчего же? Пошли руки мыть.

Когда мы вступили в зал, Виола воскликнула:

— Смотри, они камин разожгли, злодеи!

Колдунья-Ирэна, как всегда, устроилась в тёмном углу и глядела оттуда рысьими египетскими глазами. Аскетический Фома в своей чёрной водолазке и чёрных джинсах смиренно хлопотал около самовара, а Бэзил доставал хрусталь из готического буфета.

— Сегодня особенный, таинственный день, — произнёс наш старый добрый кюре-гладиатор. — День трагических загадок и грустных воспоминаний. Так пусть же у нас будет уютно в этот день.

И тут, взглянув в его стальные глаза, я как-то мгновенно вспомнил утро нашего знакомства. Да, да. Ах, Мнемосина, за что ты меня так? Ведь и в самом деле забыл. Но сейчас, слава богам, вспомнил. Тогда ещё чудовищно рано выпал огромный заряд снега, ужасный холод был. Зловещий день…

Мы возвращались из Егорьевска в дребезжащем и вонючем рейсовом автобусе. Как раз мост развели и все стояли на ледяном ветру, в лёгких одежонках. Зелёные — да, зелёные! — ветви ив шелестели под снегом. Кремль поднимался за рекой, словно вырезанный алмазным резцом. И текла Москварека (именно так, по-коломенски — в одно слово — Москварека!) стальная, как стальные глаза моего соседа. Мы взглянули друг на друга — и разговорились. Бывают такие случаи неожиданного психологического магнетизма. Слово за слово — и через час я уже согревался у него на Дворянской, попивая рыцарский мускат и глядя на оранжево-красную ограду Архиерейского подворья. Говорят, когда-то она была белёной, но штукатурка давно уже истлела и лишь кирпичная кольчуга, ветхая, изъеденная временем, осыпающаяся кирпичным прахом — алела в окне.

Тогда он был для меня Василием Ивановичем. А потом я познакомился с его племянницей Виолой и её друзьями. Марк появился позднее.

Так же как и сейчас.

Виола пошла ему открывать, а Бэзил спросил меня:

— Что погрустнели?

— Не погрустнел. Я задумался. Вспомнил, как мы с вами впервые встретились.

— А! Тогда ещё холод был чудовищный, и мост никак не сводили. Помните, когда мы пришли, Виола драила паркет под Вивальди?

— А под что же ещё прикажете, под Баха что ли? — сказала Виола возвращаясь. — Нет, Вивальди веселей.

Заскрипел паркет и в сопровождении нашей подружки, точно сошедшей с возрожденческой картины, золотистой, скуластой, узкоглазой Виолы, явился грузный Марк. И вместе с ним вошла тьма — проклятая Коломенская Тайна. В руках у него был кожаный талмуд; только пейсов и кипы не хватало. Он кивнул нам своим семитским носом и уселся в почётное кожаное кресло.

Когда я вспоминаю эту сцену: Марк у лампы, у накрытого стола, его выпуклые глаза, библейский лоб, рассечённый морщинами, словно древнееврейской скорописью, мешковатое лицо, тёмный костюм — не верится, что он уже мёртв.

Ах, Марк! Не в доброе время мы встретились с ним.

— Короче говоря, — закартавил Марк, — вот рукопись. Здесь уникальный материал по истории Коломны. Или нет, не точно. Сказать «уникальный материал» — значит, ничего не сказать. Это воплощённая Коломенская Тайна, будь она проклята! Эта книга из самой сердцевины Ордена Кирилла Иерусалимского. Но она требует длинных вступительных речей. Готовы ли вы слушать их?

— Ну и дураки были бы мы, если б отказались, — вылез я. — Впервые в жизни слышу об Ордене. А ведь считаю себя коломенцем.

— Я не скажу, что совсем ничего не слышал, — заметил Фома. — Не скажу. Но от дополнительных сведений отказываться не стану.

— Да уж, — добавила Ирэна.

Марк поглядел на нас с грустью и опасением.

— В таком случае скажем несколько слов о происхождении рукописи. Но стоит ли это делать всухую?

— Действительно, — согласился Бэзил. — Ну-ка, Фома, давай.

Шампанское бухнуло из ледяного ведёрка.

Хлебнули замороженного вина, и Фома произнёс, глядя на манускрипт:

— А книга-то старая… Если не секрет — как вам вообще пришла в голову мысль заняться таким, несоветским, я бы сказал, делом, как древности Коломны?

— Стародавняя история… Всё началось с хироманта. Помнишь, Бэзил?

— Ещё бы! Митяй нас туда затащил.

Словно повеяло загробным холодом.

Слева от кафельного камина среди прочих фотографий и картин висела небольшая коричневая круглая рамка и в ней — фото улыбающегося молодого человека, прекрасного, как юный бог. Я знал, что это Митяй — друг семьи; но о нём никогда не говорили. Какая-то тягостная тайна, какая-то трагедия была связана с ним… И вдруг…

— О-о, Митяй был большой специалист на такие штуки, он умел находить чудесное.

— А я ему верил, Марк.

— А я и до сих пор верю. Во всём, что связано с Митяем, много интересного. Нет, не то слово. Много страшного, вот как я сказал бы.

— Этот хиромант — жутковатый был человек…

— Товарищ Холопьин? — сказал Марк.

— Да, Станислав Холопьин… Всё у него сбывалось! Одного только не могу понять…

— Чего, Бэзил?

— Да вот почему он велел Митяю нас обоих опасаться? Митяй нам о своём разговоре рассказал; я-то о своём промолчал. Да и ты тоже.