Мемориал

— Какой счёт? — не понял я.

— Ах, да всё тоже, всё тоже… Извечное: что делать, кто виноват?

Я свернул свой зонт и сунул его в авоську.

— А с чего это вас потянуло на такие разговоры?

— Да, понимаете, я бросился защищать Марка. Это со стороны может выглядеть нелепо. Покойник вроде бы уже не нуждается ни в чьей защите. А с другой стороны — обидно, когда говорят плохо о человеке, который уже не способен ответить.

— Однако же нельзя торчать в прихожей бесконечно! — перебила нас Виола. — Может быть, мы всё же пойдём?

На перекрёстке Дворянской и Кремлёвской, на самом выходе из Кремля, я вспомнил незаконченный разговор.

— А что вас задело в речах этого… левита?

— Да, понимаете, Август, всё время с их стороны чувствовалось какое-то брезгливое отношение. И в частности, как бы мельком, прозвучало слово «выкрест». Мы же для них недочеловеки. А еврей, принявший христианство — это просто предатель и дезертир. Это меня и вывело из терпения.

И я сказал пару слов о великой русской культуре и о том, что кое-кто несёт ответственность за её гибель.

— А он что?

— А он… Он поразил меня одним удивительным рассуждением.

— Поразил?

— Ну, не знаю, как сказать. Сбил с толку, или точнее — заставил крепко задуматься.

— На вас это не похоже. Вы за словом в карман не полезете.

— Да в том-то и дало. Но он сказал мне: вы вот требуете от евреев покаяния в трагедии семнадцатого года и гражданской войны. Ну а русские, — сказал он, — покаялись ли в своей вине перед Народом Божиим? Вы горазды говорить о простодушном русском народе, который был отравлен еврейским социализмом. А кто ответит за еврейскую молодёжь? Евреи были дискриминированы, лишены возможности развития. Единственный выход для молодого человека — сделать карьеру в «свободной профессии». И вот, во второй половине прошлого века честные еврейские юноши, чистые, светлые, охваченные жаждой знаний и жаждой справедливости, — когда они пришли в русские университеты — кого они там застали? Господ Белинского, Чернышевского, Писарева. Разве они евреи? Разве Бакунин, Нечаев, Кропоткин — евреи? Все сплошь — дворяне да поповичи. И вот эти трихины отравили, растлили цвет еврейского народа, лучших из лучших, самых пламенных, самых пассионарных!

Кто ответит за тысячи молодых умов, за тысячи жизней, отравленных ядом пресловутого «либерализма»? Мы же ни в чём не знаем меры и в этом, отчасти, похожи на русских. Если еврей во что-то поверит, он следует этой идее со страстностью и фанатизмом. Но разве это наша вина? Вы загубили цвет еврейского народа, вы одурманили его, и теперь среди нас же ищете виновных! Требуете покаяния, а сами-то вы раскаялись в том, что натворили?

— И что вы ответили?

— Я не нашёлся, что сказать.

— Да, Август, — сказала Ирэн. — Действительно, это печальная была сцена. Горькие слова! Ах, если бы хоть что-то можно было исправить словами!..

У Николы Посадского притормозили. Зашли к «Макарке», купили пару бутылок болгарского вина, рыбных консервов и хлеба. Потом шли молча. Лишь однажды я тихо спросил Ирэну — отчего умер Марк. Сердце? Она кивнула в ответ. Конечно, этого следовало ожидать. И всё же — как грустно!

…Старый дом осьмнадцатого столетия, в полтора этажа, высокий, с углублёнными окнами и скруглённым углом, выходящим на перекрёсток… Можно было бы назвать его отличным примером классицизма, не будь он так обшарпан. Похоже, за все годы после октябрьского переворота его не ремонтировали всерьёз; местами штукатурка отвалилась, розовел кирпич; и чугунные фигурные доски, в которые были закованы печные трубы, обветшали и поржавели.

И калитка, и дверь в дом были открыты.

В темноте корридора смотрели, сквозь патлы, фанатические глаза Фомы.

— Ты что это здесь?! Как ты здесь оказался?! — вопросил я.

— Ночевал, — хрипло ответил Фома.

— Почему?

— Есть на то основания. Гостей опасаемся. Ну, что столпились? Проходите.

Мы вошли, а я при этом всё путался в мыслях, — каких таких гостей они опасаются.

Марк всегда заставлял переобуваться, если к нему приходили; у него было уютно. Сейчас никто не переобувался: комната стояла мёртвой, пустой и плоско раскорёженной, как после взрыва гранаты. Точно копоть, чёрная копоть легла на пустые стены.

Исчезли высокие готические шкафы, за гранёным стеклом которых посверкивали потускневшим золотом кожаные корешки книг, отливающие то алым янтарём, то тёмным мёдом. Исчезли редкостные старинные иконы в углу и древние картины со стен.

Исчезла коллекция раковин и морских редкостей, средневековый китайский фарфор, камин, украшенный резным итальянским мрамором XV столетия, экраном которому служил фрагмент многоцветного французского витража, где одетые рыцарями ахейцы гнались за отрядом троянцев, и отблески огня играли в их оружии и плащах рубиновыми искрами. Исчезли чеканные латы, булатные клинки по стенам, кольчуги, жёсткая северная шпалера со сценой древнегреческой охоты и резные кипарисные ларцы с античными и возрожденческими монетами.

Когда-то воздух здесь был плотен как бальзам, весь пропитанный ладаном, колдовскою травой, дорогими винами, лимоном и пряностями. И этот воздух ушёл, сменился пыльной затхлостью. Даже деревянные панели, даже бронзовые ручки исчезли, ничего не осталось. И присесть не на что. А когда-то здесь стояли резные псевдоготические стулья с высокими спинками и масонскими символами. Так мы и толклись посреди разгрома; голые ободранные стены глядели разводами сырости и безобразными клочьями паутины.

— Вот и всё, господа, — сказала Ирэна.

— Славно они поработали… — буркнул Фома, покашливая. — Я замотался им вещи таскать.

— Ты им помогал? — поразилась Виола.

— А что же сложа ручки сидеть? Да они и не обидели меня, кстати сказать. Вон видишь, стопы в углу связанные? Часть библиотеки. В том числе Отцы Церкви, Августин… Настоящая редкость…

— Переводы не слишком точны, — заметила Ирэна.

— Лучше неточный, чем вообще никакой.

— Пожалуй.

Стояли молча. И когда раздался звонок, все шарахнулись, как от выстрела. Кто мог звонить в этот пустой и мёртвый дом?

— Пойду открою? — промямлил Фома.

— Стой. Я сама.

Ирэна пошла и не менее пяти минут мы её ждали, переглядываясь. Когда молчание стало невыносимым, она вернулась, бледная и спокойная.

— Это твой племянник из Рязани.

— Саша? — изумился Бэзил.

— Саша, — съязвила Ирэн. — Мерзкий тип. У, нежить.

— Ирэн!..

— Отстань. Я знаю, что говорю: чутьё меня ещё никогда не подводило.

— Что ты предприняла? — спросила Виола.

— Отвела ему глаза. Пошёл кренделя выписывать, обалделый. Но на Дворянскую он всё-таки к тебе придёт сегодня вечером; совсем отвязаться не удалось.

— Да зачем он приехал-то?

— Зачем, зачем… — отозвался Фома. — Наследство делить.

— Господь с тобою! Какое отношение он имеет к Марку?

— В том-то и дело, — Фома бросил вокруг вопросительные взоры. — Вы что, на калитке записку оставили с адресом?

— Нет, конечно, — ответила Виола.

— Так какого хрена он сюда припёрся?

— Ну, всё-таки он был с Марком знаком… — предположил Бэзил.

— Но не настолько же, чтобы являться к нему в гости. Он приходит к вам, никого не застаёт, и прётся сюда. Откуда он узнал, что мы здесь?