Мемориал
Шрифт:
— Наверное, не одно десятилетие прошло, пока всё это было собрано… (Бэзил). — Всё-таки волхвы с востока…
Фома успокоил:
— Не жалейте. Магия — одна из дверей зла. Ирэн правильно сделала, совершив обет.
— Прощай! — сказала Эйрена и поднесла огонь к вороху бумаг и вещей на железных прутьях.
Царь протянул руку, в неё вложили факел. Приам стал обходить сруб по кругу, поджигая хворост у подножья. Огонь охватывал сухие ветви, вспыхивал, золотыми струйками тянулся вверх, бежал по брёвнам. Священнодействие совершалось в полной тишине, слышался только треск огня. Но жар солнца пока ещё был горячее костра. Брёвна всё никак
Гектор смотрел, не отрываясь, на свой труп, чётко рисующийся поверх ложа на фоне синего полотнища илионского неба. Потом воздух задрожал, пошёл зыбкими слоями под воздействием жара. Со стороны казалось, что тело оживает и движется. А когда пламя вскинулось, заревело, когда раскинулся парус огня — тело скрылось из глаз. И Гектор снова опустил голову на грудь.
— Кажется пора? — спросил Гермес.
— Я готов, — отвечал Гектор.
Воздух вокруг них стал зыбким, как от огня, и они исчезли. Впрочем, никто не заметил их исчезновения, только Кассандра.
Она видела духовными очами. И скучным и постылым казался ей обыденный мир! И если ради такого зрения нужно стать сумасшедшим — мы наденем сумасшествие, как царский плащ!
В костёр падали таинственные книги, гадания и древние путеводители по той стороне: «Книга перемен», «Книга Орфея», «Деяния Джеди из джеда Снофру — во времена славного фараона Хуфу», «Вавилонские сокровища», «Халдейская магия», «Жизнь Аполлония Тианского», «Даипнософисты», не меньше дюжины хиромантий, несколько десятков астрологических свитков, волшебные лозы и причудливые узлы, «Опыты Альберта Великого», сочинения Парацельса, Нострадамуса, труды Иоханна Фауста, «Каббала» и сочинения поздних мистиков и духовидцев. Огонь схватывал бумагу, и она мгновенно вспыхивала багряными цветами, скручивалась и спадала чёрными розами вниз, в могилу.
Летели в костёр — магические чётки, старинные доски для общения с духами, чёрные одеяния, расшитые тайными знаками. Дерево, краски и ткани вспыхивали самоцветными блёстками. От брошенных в пламя трав исходил пряный, томительный и дурманящий аромат, волны его бродили по всему саду вереницами призраков.
И нарастал ровный и грозный гул: сначала его можно было принять за голос огня, но для этого костёр был слишком мал. Духовная энергия нагнеталась в воздухе, призраки беспокойно вьюжились и стенали. И всё слышнее становился гул: как будто рядом ревел огнём исполинский костёр.
И вот уже запылал весь огромный сруб, воздух тянулся в прогалах, оставленных между брёвен, тяга всё увеличивалась, и огонь поднялся, казалось, до самого неба.
И вскоре жар стал нестерпимым, он во много раз превосходил пылание Гелиоса. И народ стал отходить всё дальше и дальше от костра. Солнце проливалось, как раскалённая смола, и смотреть на огонь было уже невыносимо.
И троянцы начали постепенно уходить в Город. Главное было сделано: тело предали огню, а костёр будет пылать ещё долго.
Небо уже стало тёмным, Селена взошла, и только на западе алыми углями дотлевал закат, а небо над зашедшим солнцем переливалось синими, опаловыми, золотыми тонами.
Из дому пролегла дорожка света от горящего окна, а в полутьме, в молочных отблесках луны и багряных бликах заката, жемчужно мерцали гроздьями цветов таинственные вишни. А внизу, где темнее были сумерки, яркими рубинами горело кострище.
Давно
была разбита и сброшена в могилу алхимическая посуда, почти сгорели деревянные предметы, но бумага ещё тлела, ещё тлели тяжёлые кожаные переплёты старинных книг.— Они долго будут гореть, — сказала Ирэн. — Пошли в дом, помянем прошлое.
Мы были как в боевом шатре. За стенами шумел лагерь, войско готовилось к ночлегу. Горела свеча, и в её тихом мерцании из мрака выступали со стен бронзовые щиты, шлемы, мечи топоры. Или это отсвечивали бронзой рамы картин, посуда, металлические украшения?
Догорал камин, и мы сидели около тлеющих углей и говорили о Трое.
— Почему всякое большое дело заканчивается пожарищем? — спрашивала Виола.
— Потому что мир — огонь, и всё на огонь обменивается, — отвечал я.
— Ты всё мусолишь своего Гераклита, Август, — отозвался Фома. — Что ж, он великий философ — и только. По большому счёту, всё его учение сводится к доброму старому экпюросису — мировому пожару, после которого вселенная возникает заново. Жалкая и совсем неутешительная перспектива.
Тут мне стало немного обидно.
— Согласись, Фома, что философия — вовсе не успокоительное лекарство. А что до катастрофизма, то разве Библия не о том же самом толкует?
— Как ты наивен! Библия, прежде всего, говорит о вещах, не поддающихся уничтожению. О духе. Пойми: греческая философия и, прежде всего — нежно любимый тобою Гераклит — исповедуют какую-то дурную бесконечность, бессмысленно повторяющиеся жизненные циклы. Дубовая индоарийская идея!
— А у твоих семитов лучше?
— Да, лучше. Еврейство и христианство открыли миру линейность движения. Мир имеет смысл, он развивается! Он создан Богом в точке альфа и исчезнет в омеге в день Страшного Суда. Но духовное не будет уничтожено!
Ты пойми: ведь и Гектор, и Приам, и все троянцы — это никакая не сказка. Это реальные люди, которые и сейчас живы. И духовный образ Трои остался. Вот мы сидим сейчас: то ли в лагере воинском, то ли за стенами Трои. И как прежде громадны священные стены, и как прежде воины Города готовы к битве, и сверкают по стенам начищенные щиты и шлемы, латы и мечи. Неужели ты не видишь огней в очагах, не слышишь говора воинов, не видишь блеска оружия?
— Вижу! — отвечал я. — Слышу!
— А если видишь и слышишь, то должен понимать всё, происходящее с прошлого мая. Троя взломала время и расцвела ярким, но тщетным цветком. А сейчас этот цветок превратился в пепел и опадает, словно костёр там, в саду, — в таинственную могилу.
Разве все наши труды за этот год не были посвящены только тому — чтобы призрачный цветок отгорел и рассыпался скорее?
— Да… — сказала Эйрена. — Ты, Фома, прав. В нашей линейности произошёл циклический прорыв, некое турбулентное вспучивание времени. И сейчас оно угасает вместе с нынешним костром. Но, видит Бог, наше колдовство здесь ни при чём! Я, по крайней мере, здесь не виновата.
— Кассандра… — произнёс я неожиданно для самого себя.
— Что?!
— Кассандра готовит ковчег.
Тяжёлый, квадратный в плане, со стенками достаточно тонкими, чтобы не тратить слишком много драгоценного металла, но достаточно массивными, чтобы нельзя было легко согнуть или промять борта или дно, ковчег был накрыт пластиной. На крышке не имелось никаких изображений, кроме большого рельефного круга.
Он напоминал то ли солнце, то ли знак вечности, непрерывно повторяющегося хода времени.