Мемуары

Пройдя пролив, в Индийском океане мы вошли в область устойчивых восточных бризов. Чтобы воспользоваться ими, мы взяли такой курс, чтобы ветер дул слева. Итак, плыли мы вплоть до 40° южной широты, где нас встретили западные ветры, и зашли в пролив Басс между Австралией и Землей Ван-Димена. Здесь же сделали остановку у острова Хантер, чтобы запастись водой.

На острове мы нашли поселение, покинутое незадолго до нашего приезда супругами-англичанами, так как здесь скончался их товарищ: об этом гласила доска, воздвигнутая на его могиле, на которой была вкратце описана история этого поселения. «Супруги, — извещала надпись, — боясь остаться в одиночестве на этом уединенном острове, покинули его и направились на Землю Ван-Димена».

Самым ценным в этом поселении был искусно сколоченный, простой, но очень удобный одноэтажный домик, в котором находились столы, кровати, стулья, и т. д.; в нем не было, конечно, роскоши, но зато на всем лежал отпечаток комфорта, столь свойственный англичанам. При доме оказался огород, что явилось для нас полезной находкой, так как там мы обнаружили свежий картофель, разные овощи и фрукты, которыми мы в изобилии пополнили наши запасы.

О, остров Хантер, сколько раз ты пленял мое воображение, когда, пресытившись цивилизованным обществом с его священниками и сбирами, я мысленно переносился в те дни, когда впервые я причалил к твоим ласковым берегам и стая прекрасных куропаток вылетела мне навстречу, а среди вековых высоченных деревьев журчал прозрачный, поэтичный ручеек, в котором мы с удовольствием утолили жажду и обильно запаслись водой на все наше путешествие.

Выйдя из пролива Басс между Новой Зеландией и Землей лорда Окленда, мы легли на курс 52° южной широты и, подгоняемые сильным западным ветром, направились к западному побережью Америки. Поэтому, приблизившись к этому побережью после долгого удачного плавания, мы повернули налево в направлении тропического пояса в поисках ветров, дующих всегда с юго-востока, и, подгоняемые ими, мы после, примерно, стодневного путешествия прибыли в Лиму.

В последние дни пути у нас остро ощущался недостаток в продовольствии, и пришлось ввести строгий рацион. В Лиме мы разгрузились и отправились с балластом в Вальпарайзо. Там «Кармен» зафрахтовали для рейса с медью из Чили в Бостон. Мы заходили в разные порты чилийского побережья: Кокимбо, Гуаско, Геррадура; в Перу мы погрузили дополнительно шерсть.

Отчалив от Айслей в полдень, мы под парусами поплыли к мысу Горн и после бурного пересечения северных широт прибыли в Бостон. В Бостоне я получил предписание отбыть в Нью-Йорк, где получил от владельца «Кармен» письмо с упреками, показавшимися мне незаслуженными, почему я и решил уйти с поста капитана судна. Говоря о дон Педро Денегри, владельце «Кармен», я должен отметить, что за все время моей службы у него он был со мной исключительно любезен. Но какой-то паразит Терсите, проникший к нему в дом, своими нашептываниями возбудил у хозяина подозрения на мой счет. В Нью-Йорке я пробыл еще несколько дней, наслаждаясь обществом моих дорогих друзей Форести, Авеццана и Пастакальди.

Как раз в эго время в порт прибыл капитан Фигари с намерением приобрести судно. Капитан Фигари предложил мне взять на себя команду над судном и доставить его в Европу. Я согласился, и мы отправились с ним в Балтимору, где он и купил судно «Комменуэлс». Погрузив на него муку, я поплыл в Лондон, прибыв туда в феврале 1854 г. Из Лондона я направился в Ньюкастль, где мы погрузили каменный уголь для Генуи, куда и причалили 10 мая этого же года.

Я прибыл в Геную мучимый ревматизмом; меня перевезли в дом моего друга капитана Паоло Ожие, где я нашел любезный приют в течение пятнадцати дней. Из Генуи я переехал в Ниццу. Тут, наконец, после пятилетнего пребывания в изгнании, мне улыбнулось счастье и я прижал к груди своих детей.

Период моей жизни с момента прибытия в Геную в мае 1854 г. до отъезда с острова Капрера в феврале 1859 г. не представляет никакого интереса. Я его провел то плавая по морю, то обрабатывая маленький кусочек земли, приобретенный мною на острове Капрера.

Глава 11 Возвращение к политической жизни

В феврале 1859 г. я был вызван в Турин графом Кавуром [244] , чему содействовал Лафарина. Пьемонтский кабинет, который вел тогда переговоры с Францией и был готов начать войну с Австрией, стремился пойти навстречу интересам итальянского народа. Манин [245] , Паллавичино [246] и другие выдающиеся деятели Италии пытались сблизить нашу демократию с Савойской династией, чтобы добиться с помощью большей части национальных сил того объединения Италии, о котором много веков мечтали лучшие умы страны.

244

Кавур, Камилло Бензо (1810–1861) — граф, лидер итальянской умеренно-либеральной буржуазии и обуржуазившегося дворянства, государственный деятель Пьемонта (Сардинского королевства) и Италии. С 1852 г. возглавлял правительство Пьемонта; после создания Итальянского королевства (1861 г.) стал первым премьер-министром Италии.

245

Манин, Даниэле (1804–1857) — деятель национально-освободительного движения в Италии, республиканец. В 1848–1849 гг. возглавлял республиканское правительство Венеции. После подавления революции отошел от республиканцев и сблизился с либералами Пьемонта.

246

Паллавичино-Тривулъцио, Джорджо (1796–1878) — деятель национально-освободительного движения в Италии. В молодые годы был членом ломбардской организации карбонариев; узник Шпильбергской тюрьмы. Вместе с Лафариной и Маниным в 1856 г. организовал Национальное общество, которое стремилось объединить Италию под эгидой Пьемонта. В 1860 г. был продиктатором в правительстве Гарибальди в Неаполе, где проводил политику, угодную либералам.

Всемогущий тогда граф Кавур вызвал меня в столицу, полагая, что мой престиж в народе еще достаточно велик. Разумеется, я приветствовал его идею воевать с исконным врагом Италии. Правда, я не особенно доверял его союзнику [247] , но что было делать, приходилось мириться.

Над Италией, как кошмар, тяготело страшное ощущение бессилия, что, несомненно, являлось результатом распрей и клерикального воспитания. Оно сказывается даже и теперь, в эти последние дни 1859 г., на множестве изнеженных сынов Италии. Как ни прискорбно, но следует признать, что эти выродившиеся сынки величайшего народа рассуждали так: если Франция будет нашей союзницей, то воевать мы будем с радостью, без Франции — ни за что на свете! А все потому, что мы не умеем или не хотим использовать наши национальные силы. Наше бедное отечество — игрушка в руках злодеев или касты доктринеров, привыкших разглагольствовать, а не отважно действовать.

247

Гарибальди имеет в виду Наполеона III.

Народ, который не становится на колени перед чужеземцем, непобедим. Нам не надо далеко ходить за примерами. Рим после трех проигранных битв, когда у его порога стоял дерзкий победитель, пропустил торжественным маршем свои легионы под носом Ганнибала и направил их в Испанию [248] . Попробуйте найти во всей истории человечества аналогичный пример! И если ты рожден на земле, имеющей таких сынов, то можешь с высокоподнятой головой презирать надменных чужеземцев.

248

Речь идет о поражениях, нанесенных римлянам в 218–216 гг. до н. э. карфагенским полководцем Ганнибалом (247–183 гг. до н. э.). Но после того римские полководцы взяли реванш, одержав победу в Сицилии и в Испании (211–209 гг. до н. э.). Перенеся военные действия в Африку, римляне разбили Ганнибала.

Из членов правительства я видел в Турине лишь Кавура. Мысль о совместной войне с Пьемонтом против Австрии не была новой для меня. Я привык подчинять любые свои принципы цели объединения Италии, каким бы путем это ни происходило. Это была та же программа, которой мы придерживались, уезжая из Монтевидео в Италию. И когда прекрасное решение Манина и Паллавичино объединить Италию, нашу отчизну, под эгидой Виктора Эммануила было сообщено на Капреру, оно соответствовало моему политическому кредо. Разве не так думали Данте, Макиавелли, Петрарка и множество других наших великих мужей?

Я могу с гордостью сказать: я был и остаюсь республиканцем, но в то же время я никогда не считал, что народовластие — единственно возможная система, которую следует силой навязать большинству нации. В свободной стране, где доблестная большая часть народа добровольно высказывается за республику, там, разумеется, республика является лучшей формой правления. Если мне придется вновь подать свой голос за эту систему, как это было в Риме в 1849 г., я, разумеется, это сделаю; и буду стараться, чтобы большинство нации присоединилось к моему мнению. Но поскольку в настоящих условиях, по крайней мере ныне (1859 г.), республика невозможна — как по причине царящей в обществе коррупции, так и вследствие связывающей современные монархии солидарности, — то раз представилась возможность объединить полуостров путем сочетания интересов династических сил с национальными, я безоговорочно к этому присоединился.

После моего непродолжительного пребывания в Турине, где я служил приманкой для итальянских волонтеров, я скоро понял, с кем имею дело и чего от меня хотят. Я был опечален, но что я мог предпринять? Пришлось выбирать меньшее зло. Невозможно было достичь всего, хотелось добиться того немногого для нашей несчастной страны, что было возможно.

Гарибальди пришлось играть в прятки, появляться и тут же исчезать. Волонтеры должны были знать, что он в Турине, чтобы их объединить вокруг себя, но в то же время Гарибальди просили оставаться в тени, чтобы не давать повода дипломатам для обвинений. Ну, и положение!