Менялы

В этот момент раздался стук во входную дверь. Хуанита перестала читать и прислушалась. Гости у них бывали редко, тем более так поздно. Спустя мгновение стук повторился. Немного нервничая, Хуанита велела Эстеле сидеть на месте, а сама встала и медленно направилась к двери.

Она жила на последнем этаже особняка, давно разделенного на квартиры. Застройщики «Форум-Ист» сохранили дома в прежнем виде, только подремонтировали и оснастили современным оборудованием. Но восстановление района ничего не изменило в плане преступности, а «Форум-Ист» находился в таком месте, которое славилось уличными и квартирными грабежами. Поэтому, хотя здания и были полностью заселены, ночью большинство жителей закрывались и запирались на замки и засовы. На первом этаже дома, где жила Хуанита, была прочная, надежная дверь, только другие жильцы часто оставляли её открытой.

У входа же в квартиру Хуаниты была узкая лестничная площадка. Приложив ухо к двери, Хуанита спросила:

— Кто там?

Ответа не последовало, только снова постучали — негромко, но настойчиво.

Убедившись в том, что дверная цепочка на месте, Хуанита отперла дверь и приоткрыла её на несколько дюймов. Сначала из-за тусклого освещения она не смогла ничего разглядеть, затем в проеме появилось лицо, и голос произнес:

— Хуанита, можно с вами поговорить? Мне очень нужно — пожалуйста! Разрешите мне войти!

Она была поражена. Майлз Истин. Но голос и лицо не принадлежали Истину, которого она знала. Человек, которого она теперь смогла разглядеть, был бледный и тощий, голос его звучал неуверенно, умоляюще.

Она не открывала, раздумывая.

— Я считала, что вы в тюрьме.

— Я вышел. Сегодня. — И добавил: — Меня выпустили на поруки.

— Почему вы пришли сюда?

— Я вспомнил, где вы живете.

Она покачала головой, не снимая цепочки:

— Я не об этом спросила. Почему вы пришли ко мне?

— Потому что все эти месяцы, все время в заключении, я думал о том, чтобы увидеть вас, поговорить с вами, объяснить…

— Ничего не надо объяснять.

— Нет, надо! Хуанита, я умоляю вас. Не прогоняйте меня! Пожалуйста!

Из-за спины раздался звонкий голосок Эстелы:

— Мамочка, кто это?

— Хуанита, — сказал Майлз Истин, — вам нечего бояться — ни вам, ни вашей малышке. У меня ничего нет с собой, кроме этого. — В руках у него был небольшой побитый чемоданчик. — Это просто вещи, которые мне вернули, когда я выходил.

— Ну… — Хуанита колебалась.

Несмотря на опасения, она сгорала от любопытства. Зачем Майлзу понадобилось её видеть? Она не была уверена, что не пожалеет об этом, но все же приоткрыла дверь и сняла цепочку.

— Спасибо. — Он вошел неуверенно, словно боялся, что Хуанита может передумать.

— Здравствуй, — сказала Эстела, — ты мамин друг?

Истин немного замялся, затем сказал:

— Я был им, но не всегда. А жаль.

Маленькая темнокудрая девчушка рассматривала его.

— А как тебя зовут?

— Майлз.

Эстела хихикнула:

— Какой ты худой.

— Да, я знаю.

Теперь, при ярком свете, Хуанита ещё больше поразилась изменениям, происшедшим в Майлзе. За восемь месяцев он так похудел, что щеки ввалились, а шея и тело стали совсем тощими. Мятый костюм болтался на нем, будто был на два размера велик. Он выглядел усталым и слабым.

— Можно я сяду?

— Да. — Она указала на плетеное кресло, хотя сама по-прежнему стояла напротив него. И с совсем уж нелогичным упреком заметила: — Плохо вы ели в тюрьме.

Он покачал головой, впервые слегка улыбнувшись.

— Да уж, еда там не для гурманов. Мне кажется, это заметно.

— Да, мне это заметно.

Эстела спросила:

— Ты пришел ужинать? Мамочка печет пирог.

— Нет, — сказал он, помедлив.

— Вы хоть ели сегодня? — сурово спросила Хуанита.

— Утром. А потом что-то перехватил на автобусной остановке.

С кухни доносился запах уже почти готового пирога. Майлз инстинктивно обернулся.

— Тогда присоединяйтесь к нам. — И Хуанита поставила ещё один прибор на маленьком столике, где они ели с Эстелой. Это получилось у неё само собой. В каждом пуэрториканском доме — даже в самом бедном — полагается делиться едой, какая есть.

За столом Эстела принялась болтать, а Майлз отвечал на её вопросы — первоначальная напряженность стала покидать его. Несколько раз он оглядывал просто обставленную, но уютную квартирку. Хуанита умела навести дома уют. Она любила шить и всячески украшать свое жилище. В скромной гостиной стоял старый, потрепанный диван-кровать, который она накрыла ярким ситцем в белых, красных и желтых разводах. Плетеные кресла, в одном из которых сидел Майлз, она купила задешево и выкрасила красной киноварью. На окнах повесила простые дешевые занавески из ярко-желтой толстой материи. Стены украшали картина примитивиста и плакаты, рекламирующие путешествия.

Хуанита слушала болтовню дочки с Майлзом, но сама говорила немного, все ещё не избавившись от сомнений и подозрений. Зачем все-таки пришел Майлз? Не доставит ли он ей снова неприятности, как и раньше? Опыт подсказывал, что он на это способен. Однако сейчас он казался безобидным — безусловно, физически ослабевшим, немного испуганным, возможно, сломленным.

Но она совершенно не чувствовала неприязни. Хотя Майлз пытался обвинить её в краже похищенных им самим денег, время как-то отодвинуло это предательство. Даже когда его вывели на чистую воду, Хуанита почувствовала главным образом облегчение, а не ненависть. Теперь же ей больше всего хотелось остаться наедине с Эстелой.

Майлз вздохнул, отодвигая тарелку. На ней он ничего не оставил.

— Спасибо. Это была самая вкусная еда за долгое время.

— Чем вы собираетесь заняться? — спросила его Хуанита.

— Не знаю. Завтра начну искать работу. — Он глубоко вздохнул и, казалось, хотел ещё что-то сказать, но она жестом попросила его подождать.

— Эстелита, пойдем, любимая! Пора спать!

Вскоре умытая, с причесанными волосиками, в розовой пижамке Эстела пришла пожелать спокойной ночи. Большие влажные глаза серьезно смотрели на Майлза.

— Мой папа ушел. Ты тоже уйдешь?

— Да, очень скоро.

— Я так и думала. — Она подставила ему личико для поцелуя.

Уложив Эстелу, Хуанита вышла из спальни и закрыла за собой дверь. Она села напротив Майлза, сложив на коленях руки.

— Ну вот. Можете говорить.

Он молчал, облизывая губы. Теперь, когда момент настал, он, казалось, колебался, не находя слов. Затем сказал:

— Все это время, пока… меня не было… мне хотелось попросить прощения. Прощения за все, что я сделал, но прежде всего за то, как поступил с вами. Мне стыдно. С одной стороны, я не знаю, как это произошло. С другой, мне кажется, знаю.