Месяц как взрослая

Силле побледнела. Она увидела выжидающий взгляд Хийе: «Ну, что ты ответишь Мерле?» Но Силле молчала.

Тогда Хийе сама сказала:

— Да, те, кто постарше, могли бы тут повеселиться над нами и попрыгать, как прыгала ты вчера над своими девяноста коробками. Буду иметь в виду, Мерле. Если бы мне еще осилить эти проклятые восемь коробок…

Силле поднялась и попросила Нийду поторопиться.

— И чтобы на пляже ни одного слова о работе! — потребовала она. — На сегодня мне хватит с головой. Человек должен в конце концов и отдохнуть.

Прохладные белогривые волны окатывали Силле и смывали скопившуюся за день горечь. Но едва она растянулась рядом с Нийдой на горячем песке, как душа снова заныла.

Перед закрытыми глазами возникло пунцовое от неловкости лицо Индрека, появился пакетик с бутербродами, который он перекладывал с руки на руку, проплыли девяносто три «Рыбака» и еще откуда-то взялось сто двадцать полных коробок конфет…

— Хм, раскладывай вручную, как… во времена питекантропов или неандертальцев, — неожиданно для самой себя усмехнулась Силле.

— Кое-кто обещал, что сегодня о работе не скажет ни слова.

— А я и не говорю. Хотела только сказать, что будь моя воля, то ни одной коробки не фасовали бы вручную.

— А наборный шоколад? Даже в цехах его укладывают вручную.

— Тоже мне великие произведения искусства, чтобы укладывать вручную. Будь моя воля…

Она думала о цехе-автомате на заводе у отца. Видеть не видела, но пыталась со слов отца представить себе, как бы она сидела за огромным пультом управления и нажимала бы то на одну, то на другую кнопку. А полный цех машин знай бы себе работал.

Она приподнялась на локтях.

— И еще… — начала она.

— Кое-кто обещал, что на пляже… — прервала ее Нийда.

— Конечно, конечно, — согласилась Силле. — Я только хотела сказать, что был бы у нас хотя бы полуавтомат или самая простая система транспортера… Ах, будь моя воля…

— Ты будто вышла из газетного очерка — этакий положительный герой, который не знает ни сна, ни покоя, все ломает голову над обычными производственными проблемами. Если бы еще в твоем мозгу засело что-нибудь особенное.

Силле фыркнула и обещала в другой раз, перед тем как идти загорать с Нийдой, оставить голову и мысли дома на полке или сдать их в камеру хранения.

Она раскинулась на песке и вдруг ощутила страшную тоску по отцу. И тут же словно бы услышала его спокойный вопрос: «Ну, и какие заботы, девочка, гнетут твою головушку?» И голубовато-серые отцовы глаза тоже будто бы рядом — приоткрой веки и увидишь, как они пытливо смотрят на тебя. Нагретый солнцем песок под рукой напоминает отцову щеку — теплую и чуть шершавую. Такими Силле помнила отцовы щеки с тех пор, когда мама училась в Москве и отец после работы хлопотал возле плиты и временами склонялся над дочкиной тетрадью по математике.

Силле гладила пальцами песок и думала, что потолковать лучше всего об этих рабочих делах было бы с отцом, потому что он машиностроитель и рационализатор. Может, помог бы даже придумать что-нибудь стоящее.

А почему бы нет! Какое имеет значение, что они работают временно? В эпоху покорения космоса просто не годится работать по старинке. Это же противоестественно. Потому что разум для того и дан, чтобы человек мог работать быстрей и с большим удовольствием.

Сейчас каждый член бригады все операции делает сам, начиная с того, что берет пустую коробку, и заканчивая приклеиванием этикетки. А если бы один брал коробку, выстилал ее бумагой, другой сортировал конфеты, третий раскладывал их, а четвертый…

Кто им запретит так делать? А может, девушки на ручной фасовке в цехе что-то уже придумали? Надо завтра же пойти посмотреть, как они укладывают свои сто десять — сто двадцать коробок. А что думает об этом Нийда?

Силле уселась на песке.

— Сперва надо поговорить с бригадиром, — сказала Нийда. — Нельзя обходить своего прямого начальника.

— Верно, — согласилась Силле. — И норма взрослых работниц тогда станет для нас достижимой. И мы с гордостью скажем, что нам не нужна детская норма, что мы можем делать столько же, сколько настоящие работницы. Вот что мы тогда скажем! И если пойдет гладко, то еще возьмем и вызовем их на соревнование.

— Будь мое веление, будь мое хотение, вот бы я, тогда бы я… — пропела Нийда.

— Именно! — воскликнула Силле. — Ты думаешь, что я играю в этакую самоуверенную всезнайку, которая считает себя здесь умнее всех и хочет — будь ее воля — показать, как по-настоящему должна работать фабрика. Думаешь, я подражаю каким-нибудь школьным выскочкам? Вовсе нет! — Силле легла и зарылась руками в теплый песок. — Я не собираюсь вечно расфасовывать конфеты. Благодарю покорно! Меня привлекает на фабрике то, что здесь есть над чем поломать голову. По крайней мере в нашей бригаде все еще в самом-самом зачатке.

— Верно, потому что наше умение не идет ни в какое сравнение с мастерством фабричных работниц. Не случайно нас разместили в клубе. А в цехах, сама знаешь, все по последнему слову техники. Закладывай шоколадную смесь, и машина сама отольет заготовки конфет, конвейер переправит их другой машине, которая заполнит заготовки кремом, и так дальше… До самых фасовщиц.

— Будто я не знаю! — вздохнула Силле. — Оттого-то и завидки берут…

13

Ласковое солнце и мерный шум прибоя постепенно погружали Силле в дрему, унесли ее куда-то в высокое, мягкое тепло. Назад, на прибрежный песок, ее вернул тихий и грустный вздох подружки:

— Я просто не знаю, что делать. Жизнь вдруг стала такой сложной.

Силле щурила глаза. Спросонья она не поняла сразу, чем вызвана озабоченность Нийды.

— Да, не такая уж это простая работа, — брякнула она.

— Я думаю о Воотелле… Не пойму его.

— А что с ним?

— Да хотя бы история с бутербродами.

— Ах, это! — Силле окончательно пробудилась. — Пустяки! Все — одноклассники…

— Не имеет значения, что одноклассники. Если он еще раз будет клянчить у Мерле бутерброды с кильками, то я на всю первую зарплату куплю «Таллинских килек» и пошлю с посыльным. Так я ему и сказала.

— А он?

— Что он? Спросил, сколько же это выйдет баночек. Если пятьдесят, то, может, стоит подумать. Что тогда он по крайней мере три года будет обеспечен килькой…