Метафизика бытия

Горе людям, не знающим смысла своей жизни.

Блез Паскаль

На протяжении всей истории своего существования человеку не давал покоя вопрос о том, зачем он живёт на Земле? Есть ли какая-либо стратегическая цель его жизни, и чем жизнь человека, по большому счёту, отличается, например, от жизни обыкновенного животного? Предлагаю вместе с читателем тоже попытаться найти ответ на этот прямо скажем непростой вопрос, взяв за основу написанную Франком С.Л. в 1925 году книгу «Смысл жизни» [208], которая, на мой взгляд, актуальна как никогда именно сегодня. Итак, Франк пишет:

— Вопрос «о смысле жизни» волнует и мучает в глубине души каждого человека. Человек может на время, и даже на очень долгое время, совсем забыть о нём, погрузиться с головой или в будничные интересы сегодняшнего дня, в материальные заботы о сохранении жизни, о богатстве, довольстве и земных успехах, или в какие-либо сверх личные страсти и «дела» — в политику, борьбу партий и т. п., - но жизнь уже так устроена, что совсем и навсегда отмахнуться от него не может и самый тупой, заплывший жиром или духовно спящий человек: неустранимый факт приближения смерти и неизбежных ее предвестников — старения и болезней, факт отмирания, скоропреходящего исчезновения, погружения в невозвратное прошлое всей нашей земной жизни со всей иллюзорной значительностью ее интересов — этот факт есть для всякого человека грозное и неотвязное напоминание нерешенного, отложенного в сторону вопроса о смысле жизни. Этот вопрос — не «теоретический вопрос», не предмет праздной умственной игры; этот вопрос есть вопрос самой жизни, он так же страшен, и, собственно говоря, еще гораздо более страшен, чем при тяжкой нужде вопрос о куске хлеба для утоления голода. Поистине, это есть вопрос о хлебе, который бы напитал нас, и воде, которая утолила бы нашу жажду. Чехов описывает человека, который, всю жизнь живя будничными интересами в провинциальном городе, как все другие люди, лгал и притворялся, «играл роль» в «обществе», был занят «делами», погружен в мелкие интриги и заботы — и вдруг, неожиданно, однажды ночью, просыпается с тяжелым сердцебиением и в холодном поту. Что случилось? Случилось что-то ужасное — жизнь прошла, и жизни не было, потому что не было, и нет в ней смысла!

Самосознание, идентифицирующее человека как личность, как неповторимое уникальное «я», неумолимо шепчет ему, что он не животное. Он не такой, как они. У него должны быть какие-то иные цели жизни, хотя бы потому, что он, в отличие от тех же животных, способен мыслить и любить, творить и сопереживать. Разум дал ему способность различать, что есть плохо и что хорошо, что есть добро, а что есть зло. И ведь только человек понимает, что его жизнь на Земле скоротечна, что он, как и все, жившие до него когда-то, тоже умрёт. Может даже случиться и так, что он прекратит своё существование внезапно, в любой момент, попав, например, под автомобиль или став невинной жертвой каких-то непреодолимых обстоятельств. Так зачем же он тогда жил, и зачем жили те, кого уже нет среди нас? Почему человек периодически задаёт себе этот вопрос, и каждый ли из нас задаётся подобным вопросом?

— Русский человек [в отличие от типичного западноевропейского «буржуа»]страдает от бессмыслицы жизни. Он остро чувствует, что, если он просто «живет, как все» — ест, пьёт, женится, трудится для пропитания семьи, даже веселится обычными земными радостями, он живет в туманном, бессмысленном водовороте, как щепка уносится течением времени, и перед лицом неизбежного конца жизни не знает, для чего он жил на свете. Он всем существом своим ощущает, что нужно не «просто жить», а жить для чего-то. Но именно типичный русский интеллигент думает, что «жить для чего-то», значит жить для соучастия в каком-то великом общем деле, которое совершенствует мир и ведет его к конечному спасению. Он только не знает, в чем же заключается это единственное, общее всем людям дело, и в этом смысле спрашивает: «Что делать»?

Не находя ответа на этот «вопрос самой жизни», русский человек, со слов Франка: «Считает нужным отмахиваться от этого вопроса, прятаться от него и [он] находит величайшую жизненную мудрость в такой «страусовой политике»». Далее Франк продолжает:

— Этот прием воспитывания в себе и других забвения к самому важному, в конечном счете, единственно важному вопросу жизни определен, однако, не одной только «страусовой политикой», желанием закрыть глаза, чтобы не видеть страшной истины. По-видимому, умение «устраиваться в жизни», добывать жизненные блага, утверждать и расширять свою позицию в жизненной борьбе обратно пропорционально вниманию, уделяемому вопросу о «смысле жизни».

Есть хорошая русская пословица: «Гром не грянет — мужик не перекрестится». Задвигая на потом «вопрос жизни» человек всеми силами имитирует некую деятельность, которую уместнее бы было назвать просто «мышиной вознёй», ибо она не имеет никакого стратегического вектора и, в конечном счёте, всецело подчинена каким-то меркантильным тактическим интересам. Порой лишь только тогда, когда человека действительно и по-настоящему «прижмёт», он начинает более-менее задумываться над этим неудобным для него вопросом. Так, например, произошло и с нашей русской эмиграцией, в волну которой попал сам Франк. Он с горечью пишет:

— Легко было не задумываться над этим вопросом, когда жизнь, по крайней мере внешне видимая, текла ровно и гладко, когда — за вычетом относительно редких моментов трагических испытаний, казавшихся нам исключительными и ненормальными — жизнь являлась нам спокойной и устойчивой, когда у каждого из нас было наше естественное и разумное дело и, за множеством вопросов текущего дня, за множеством живых и важных для нас частных дел и вопросов, общий вопрос о жизни в ее целом только мерещился где-то в туманной дали и смутно-потаенно тревожил нас. Особенно в молодом возрасте, когда разрешение всех вопросов жизни предвидится в будущем, когда запас жизненных сил, требующих приложения, это приложение по большей части и находил, и условия жизни легко позволяли жить мечтами, — лишь немногие из нас остро и напряженно страдали от сознания бессмысленности жизни. Но не то теперь.

Потеряв родину и с нею естественную почву для дела, которое дает хотя бы видимость осмысленности жизни, и вместе с тем лишенные возможности в беспечном молодом веселии наслаждаться жизнью и в этом стихийном увлечении ее соблазнами забывать о неумолимой ее суровости, обреченные на тяжкий изнуряющий и подневольный труд для своего пропитания, мы вынуждены ставить себе вопрос: для чего жить? Для чего тянуть эту нелепую и тягостную лямку? Чем оправданы наши страдания? Где найти незыблемую опору, чтобы не упасть под тяжестью жизненной нужды?

Где найти? Чем оправданы? Для чего жить? И ведь действительно, под гнётом невзгод, начиная, может быть первый раз в своей жизни серьёзно задумываться о смысле жизни, человек не находит прямых и понятных ответов, и этот смысл как бы ускользает от него. Мало того, он может даже придти в своих умозаключениях к выводу, что в суровой действительности, окружающей нас, вообще нет никакого смысла для человеческого существования:

— Правда, большинство русских людей еще старается отогнать от себя эти грозные и тоскливые думы страстной мечтой о будущем обновлении и возрождении нашей общей русской жизни. Русские люди вообще имели привычку жить мечтами о будущем; и раньше им казалось, что будничная, суровая и тусклая жизнь сегодняшнего дня есть, собственно, случайное недоразумение, временная задержка в наступлении истинной жизни, томительное ожидание, нечто вроде томления на какой-то случайной остановке поезда; но завтра или через несколько лет, словом, во всяком случае вскоре всё изменится, откроется истинная, разумная и счастливая жизнь; весь смысл жизни — в этом будущем, а сегодняшний день для жизни не в счёт…

Но если полагать, что этот сакральный смысл находится действительно где-то в будущем, что только нашим внукам, а может быть, лишь правнукам будет суждено жить осмыслено, то возникает закономерный вопрос: «А мы и наши предки для чего тогда жили»? Кто мы? Лишь навоз и удобрение для будущих поколений? Франк вопрошает:

— Неужели можно признать осмысленной роль навоза, служащего для удобрения и тем содействующего будущему урожаю? Человек, употребляющий навоз для этой цели, для себя, конечно, поступает осмысленно, но человек в роли навоза вряд ли может чувствовать себя удовлетворенным и свое бытие осмысленным.

Далее он задаётся вопросом:

— Есть какая-то чудовищная несправедливость, с которой совесть и разум не может примириться, в таком неравномерном распределении добра и зла, разума и бессмыслицы, между живыми участниками разных мировых эпох — несправедливость, которая делает бессмысленной жизнь, как целое. Почему одни должны страдать и умирать во тьме, а другие, их грядущие преемники, наслаждаться светом добра и счастья? … (если)жизнь в целом имеет смысл — тогда она должна иметь его в каждое свое мгновение, для каждого поколения людей и для каждого живого человека, сейчас, теперь же… Все дела человека и человечества — и те, которые он сам считает великими, и то, в котором он усматривает единственное и величайшее свое дело — ничтожны и суетны, если он сам ничтожен, если его жизнь по существу не имеет смысла…