Метель
Шрифт:
— Господи, помилуй мя, грешного... — забормотал доктор, опускаясь на четвереньки.
Вихрь пронесся, и доктору показалось, что это пролетел огромный, необъятного размера вертолет. Лошади в капоре испуганно заржали. Перхуша тоже присел, но правило не выпустил.
Это нечто грозно пронеслось над ними и скрылось.
Доктор, надев пенсне, разглядел впереди подъем, выезд из низины. И на подъеме — обнажившуюся дорогу.
— Там дорога! — крикнул он Перхуше.
Но тот и сам увидал дорогу и довольно махнул доктору рукавицей:
— Ага!
Они добрались до дороги, сели и поехали. Самокат выехал из низины на небольшой пологий
«Старый Посад от рощи в двух верстах, — думал Перхуша, сдвинув шапку с мокрого от пота и снега лба. — Стало быть, Посад уж совсем рядом, наверняка слева, а эта правая дорога, видать, обходная, на луга. У них луга тут — загляденье, ровныя... Значит, надо ехать налево».
Доктор молча ждал решения возницы.
— Налево! — крикнул Перхуша, поворачивая правило влево и поддергивая вожжи.
Самокат пополз влево.
— Где мы? — крикнул доктор.
— В Старом Посаде! Тут передохнем, а после дорога прямоезжая пойдет!
Доктор радостно кивнул.
В Старом Посаде Перхуша был всего дважды: на свадьбе у Матрены Хапиловой и с брательником, купившим здесь двух поросят у одного старика Авдея Семеныча по кличке Жопник. Но это было осенью и весной, а не в зимнюю метель. Старый Посад Перхуше понравился: всего девять дворов, а все справные, достаточные. Старопосадские промышляли резьбой, топтаньем и противовесами. И луга у них были отличные, Перхуша с брательником и поросятами обратно ехали лугами, потому как большак по весне развезло. Старопосадские луга тогда поразили Перхушу своей гладью и широтой.
А теперь они все были под снегом.
Самокат полз по равнине. Перхуша вспомнил, что перед Посадом сначала была не то липовая, не то дубовая рощица.
«Как покажется — так и Посад сразу. Там стукнемся к кому-нибудь обогреться. Часок посидим да и тронемся. Тут уж недалеча...» — думал Перхуша.
Лошади, почуяв селенье, пошли резвей, несмотря на то, что дорогу стало заметать и она вскоре скрылась под снегом.
«Надо будет переобуться сразу...» — Доктор шевелил в сапогах мокрыми пальцами ног, уже начавшими замерзать.
— Щас тут роща, а там и Посад, — приободрил Перхуша доктора, глянув на него.
Доктор выглядел совсем уставшим: нос с пенсне смешно торчал из его заснеженной, сгорбленной на сиденье фигуры.
«Как снежная баба... — устало усмехнулся про себя Перхуша. — Подустал слон. Ишь, как ему с погодкой-то неповезло...»
Они ползли, ползли по белой, клубящейся пустыни, а рощи все не было и не было.
«Неуж и тут ошибся?» — думал Перхуша, тараща слипающиеся от усталости глаза и вглядываясь в метель.
Наконец впереди показалась роща.
— Слава Богу... — рассмеялся Перхуша.
Они подъехали. Деревья рощи были большими, старыми. Перхуша же помнил совсем молоденькую рощицу с первыми майскими листочками.
«Не могли они так быстро подрасти...» — протер глаза Перхуша.
И вдруг различил под деревьями крест. Потом другой, третий. Они подъехали ближе. Крестов стало больше. Они торчали из снега.
— Господи, это ж кладбище... — выдохнул Перхуша, натягивая вожжи.
— Кладбище? — стал яростно протирать пенсне доктор.
— Кладбище, — повторил Перхуша, спешиваясь.
— А где ж село? — пробормотал доктор, пялясь на
покосившиеся кресты, вокруг которых словно в насмешку плясала и завивалась метель.— Чаво? — согнулся от ветра Перхуша.
— Где село?! — закричал доктор с ненавистью к метели, кладбищу, к дураку и ротозею Перхуше невесть куда заехавшему, к своим мокрым, мерзнущим в сапогах пальцам ног, к тяжелому, облепленному снегом пихору, к дурацкому самокату с дурацкой расписной спинкой и дурацкими карликовыми лошадьми в дурацком фанерном капоре, к проклятой эпидемии, занесенной в Россию какими-то сволочами из далекой, богом забытой и ни одному русскому человеку к чертям собачьим не нужной Боливии, к ученому проходимцу и резонеру Зильберштейну, выехавшему раньше на почтовых и не подумавшему о коллеге, докторе Гарине, а озабоченному только своей карьерой, к этой бесконечной дороге, окруженной сонными сугробами, со зловеще струящейся поверху змеей-поземкой, к этому беспросветному серому небу, худому, как решето, глупой, лыбящейся масляннороже, лузгающей семечки на завалинке бабы, небу, беспрестанно и беспрерывно сеющему, сеющему и сеющему эти проклятые снежные хлопья.
— Да тутова где-то... — крутил головой по сторонам ошалевший Перхуша.
— Что ж ты на кладбище заехал? — зло крикнул ему доктор.
— А так вот, барин, и заехал... — морщился возница.
— Ты раньше-то небось бывал здесь, дурак?! — выкрикнул и закашлялся доктор.
— Бывал! — крикнул Перхуша, не обидясь. — Да токмо летом.
— Так какого ж черта... — начал было доктор, но метель влетела ему в рот.
— Бывал, бывал... — вертел головой, как сорока, Перхуша. — Вот токмо где кладбище у них, и не упомню... напрочь не упомню...
— Поезжай! Чего стал?! — вскрикнул, закашлявшись, доктор.
— Невдомек ехать-то куда...
— Кладбище далеко от села не бывает!! — заорал вдруг доктор так, что сам испугался.
Перхуша не обратил на этот крик никакого внимания. Он подумал еще немного, крутя головой, потом решительно повел самокат влево от кладбища, в поле.
«Ежли то развилье было к Посаду и на луга, а кладбище рядом с Посадом, значитца, верно я поехал. Да видать, и тут развилье было — к Посаду да к кладбищу, а мы его и не приметили. Таперича влево надо ехать, там Посад, а за ним и луга».
Доктор, успокоившись и придя в себя от собственного крика, даже не спросил, почему Перхуша не поехал назад этой дорогой, а свернул и правит самокат прямо по полю.
«Ничего, ничего... — зло подбадривал себя доктор. — Дураков много. А мудаков еще больше...»
Перхуша, тяжело прошагивая по глубокому снегу, вел самокат в поле. Он был так уверен, что Посад впереди, что даже особо и не вглядывался в клубящуюся снежную мглу, нехотя расступающуюся перед ним. Самокат полз с трудом, лошади тянули тяжело, но Перхуша шел и шел рядом, оставив правило и слегка подталкивая самокат, шел с такой уверенностью, что постепенно заразил ею и доктора.
— Щас приедем... — бормотал Перхуша себе под нос, не переставая улыбаться.
И действительно — скоро впереди в снежной круговерти показались очертания дома.
— Доехали, дохтур! — подмигнул седоку возница.
Увидев приближающийся дом, доктор почувствовал, что смертельно хочет курить. Еще ему захотелось скинуть отяжелевший пихор и свинцовый малахай, снять промокшие сапоги и сесть к огню.
Перхуше же очень захотелось выпить квасу. Он высморкался в рукавицу и пошел спокойней, отпуская самокат вперед.