Милорд
Шрифт:
Мартин услышал удаляющийся звук шагов и хлопок кухонной двери.
— Я не хочу это заканчивать потому, что это ничего не изменит. Ты, Мартин, привык мыслить категориями непроходимой… честности. Если я такой плохой и опасный — должен убить себя, и все будет хорошо. Но ты берешься судить, не зная всей правды. И не видя всей картины…
«И чего же я не вижу?»
— Все узнаешь… Скоро все узнаешь, Мартин.
Виктор с трудом поднялся с пола. С волос и рубашки еще стекала вода. Он уперся лбом в дверь и закрыл глаза.
Мартин с изумлением следил за тем, как меняется его состояние. Раскаяние, усталость и боль
Это не его чувства. Не его раскаяние, не его усталость, любовь и боль. Но в этот момент Виктор жил ими, словно становясь другим человеком. Не виновником своих трагедий — невольным участником.
«Какого, черт возьми… он не только теряет над собой контроль и превращается в какую-то безумную, злобную тварь, но еще и по желанию может испытывать чувства придуманного им человека?.. Мари была бы счастлива», — подумал Мартин, прислушиваясь к чужим эмоциям, стараясь не пропустить ни одной.
Виктор прятался. От себя самого и мира, в котором ему пришлось жить. Мартин вдруг с беспощадной ясностью понял, что произошло. Сначала Виктор, потеряв его, окончательно сошел с ума, оставшись без собственной совести, которую привык видеть в Мартине. А потом, осознав, что больше не может так жить, начал искать. Все искал прошлое — любимую, которая бросила, друга, которого предал. А когда не нашел — создал их сам. Создал Милорда на замену Мартину и влюбленную в него Нику на замену Рише.
Не люди.
Образы.
«Спектакль продолжается, не-так-ли, котятки?» — вдруг почудился ему мурчащий голос Мари.
Пока Мартин пытался разобраться, Виктор вышел из ванной и нетвердой походкой направился в спальню.
— Вик! — окликнула его с кухни Лера.
— Не сейчас, хорошо? — тихо попросил он ее, оборачиваясь.
— Опять?! Черт с тобой. Оксана! Оксана, надо убрать в ванной! Если там кровь — с кафеля оттирай лучше, а не как в прошлый раз!
— Почему опять я?! — раздался раздраженный голос из соседней комнаты.
— Потому, что я так сказала! — рявкнула в ответ Лера.
Все это Мартин слышал уже за спиной. Виктор зашел в комнату и закрыл за собой дверь.
Ника поднялась с пола бесшумно, словно отделившаяся тень. Мысль о том, почему она постоянно сидит на полу, мелькнула и погасла в воспаленном сознании. Если Виктор и не заставлял, она, наверное, испытывала отвращение к этой огромной кровати с кованым изголовьем в виде переплетенных цветов.
— А на этот раз ты пытался утопиться, — убежденно сказала Ника.
Виктор молча кивнул, с отчаянием глядя ей в глаза.
— И у тебя, очевидно, не вышло. Он помешал или ты вспомнил наш уговор?
Мартин внимательно смотрел на лицо Ники и все сильнее сжимал косяк, чувствуя, как в пальцах и запястье медленно разгорается боль. Раздался тихий, жалобный скрип. Мартин не обратил на это никакого внимания. Он был готов выломать косяк и швырнуть обломки в проем, если бы только была надежда, что хоть один из них по-настоящему прилетит Виктору в голову.
Ничего не осталось от угрюмой и усталой девушки, которую он увидел в первый раз. Она не похожа на тень. На лице ее разгладились все жесткие черты, ушли складки в уголках
губ и даже глаза приобрели едва заметный голубой оттенок.Виктор не врал. Ника любила его. Кого-то из них.
— Я не помню о каком уговоре речь… почти ничего не помню, только знаю, что он опасен. У нас остается все меньше и меньше времени. Это большая удача, что я смог остаться в сознании после того, как он мне помешал. А если однажды я не смогу тебя спасти? — прошептал он, касаясь кончиками пальцев ее лица. Она удержала руку и прижалась щекой к ладони.
У него совсем другой голос. Мягче и тише. В нем не чувствовалось фальши. Ведь Виктор не врал — он и был в этот момент Милордом, уставшим человеком, который снова не смог ничего изменить.
«Ах ты лживый, лицемерный мерзавец», — почти с восхищением подумал Мартин.
Хотя и знал, что неправ. Виктор не лгал и не лицемерил, его и правда пугала мысль о том, что он когда-нибудь не успеет пристегнуть себя к ванной и удовлетворить свою тягу к причинению боли самоистязаниями.
«Убью, — подумал вдруг Мартин. — Не стану слушать паршивца. Хочет прикрыться от меня искалеченной девочкой? А что делать, если он не успеет спрятаться в темном углу и переждать приступ? Смотреть потом печально на трупы в реке? Нет, так не пойдет. Может, Ника его и правда любит, но с разбитым сердцем люди живут, а вот с перерезанным горлом — нет. И не хватало, чтобы он решил повторить, что не доделал. Хватит полумер».
— Это очень эгоистично — избавить себя от страданий и бросить меня одну, — прошептала она.
— Ника, — тихо сказал Виктор, сжимая ее запястья, и Мартин услышал в его голосе панику. — Я не просто так хочу умереть, мне нужно спасти тебя. Слышишь? От себя самого…
«Мартин, ты правда думаешь, что у меня такие извращенные пристрастия, как ты сейчас сказал?»
«Я тебе потом много расскажу о том, что думаю», — прошипел он в ответ, пожалев о сорвавшейся брани.
— Мы же договаривались. Если ты не хочешь жить — я тоже не стану.
«Это шантаж и блеф», — категорично заявил Мартин.
Он чувствовал, как в груди медленно разгорается бешенство. Виктор расставил красные флажки и начал облаву, выпустив его, только убедившись, что бежать будет некуда. Мартин словно раз за разом натыкался на флажок или рядом с ним земля взрывалась выстрелом. Нет выхода. Но право оборвать собственную жизнь, как и право на убийство, которое так легко присвоил себе Виктор, он не мог у Мартина отобрать. Оставив ему лишь один путь, завязав петлю, он не мог отобрать право ее использовать.
Виктор притянул Нику к себе. Мартин почувствовал, как в душе Виктора, в тщательно выстроенной обороне, на темно-зеленом образе Милорда расползается черная смолянистая брешь. Он прижимал Нику к себе совсем как Мартин недавно и холодно усмехался из-за ее плеча.
Потом сел на край кровати, задрал ее рукав и коснулся губами запястья.
Мартин молчал. Ему было нечего сказать, только желание убить Виктора стало сильнее.
Тонкая кожа была исчеркана шрамами. Частыми, беспорядочными. Виктор чувствовал их, касаясь губами, словно грубые теплые нитки, изуродовавшие прохладный шелк. Мартин успел заметить и поперечные, и продольные разрезы. Значит, ее спасло только чудо. Значит, она резала не думая, в истерике, может быть даже в темноте. Чаще, глубже, лишь бы только наверняка…