Милорд
Шрифт:
«Ты ее заставил?! Это ты своими играми ее довел?»
«Я же говорил — я убедился в том, что она точно подходит для игры».
В мысленном голосе Виктора было еще больше мурчащих ноток. «Игр-р-ра». Мягкое, вибрирующее слово.
Ника отстранилась. Посмотрела ему в глаза и медленно забрала руку.
— По тебе я не скучала.
— Я знаю, солнце мое, — усмехнулся он. — Скажи ему, чтобы он в следующий раз включал теплую воду, хорошо? Я, несмотря на его надежды, не умру от пневмонии.
— Скажу, — пообещала она и улыбнулась.
«Она чувствует перемены, даже не видя и не слыша его, как
Ни следа не осталось от влюбленной девушки с серо-голубым взглядом. Ее улыбка теперь ничем не отличалась от улыбки Виктора, а глаза были полны едкого холода.
«За этим столом мы вчетвером. Я, Ника, Виктор и его чертов Милорд. И я один не понимаю, во что мы играем и не вижу значений на картах. Предположим, что это, к примеру… бридж. Может, удастся поторговаться», — подумал Мартин, глядя в проем.
Ника смотрела на Виктора, склонив голову к плечу, став еще более похожей на птицу, примеривающуюся к добыче.
— Он просил меня убить? — спросил ее Виктор.
— Нет. Он пытался сам, ты знаешь.
— Он всегда пытается сам. А ты все не хочешь попробовать? Облегчила бы ему задачу.
— Я не стану этого делать. Я хочу, чтобы он… чтобы вы оба жили долго.
— Эгоистка, — усмехнулся Виктор. — Ты влюбилась, как кошка, и теперь готова позволить ходить по улицам такому, как я, ради того, чтобы сохранить Мартину жизнь.
Ника пожала плечами:
— А кто здесь не эгоист? У тебя одного есть совесть, и то она пытается тебя убить.
Виктор засмеялся, будто это была хорошая шутка. Встал с кровати, подошел к шкафу и начал переодеваться.
— Ты не представляешь, насколько ты теперь права.
— Ника, он тебя там не сожрал? — раздался из-за двери голос Леры.
— Нет, он вообще-то сегодня смирный, — меланхолично отозвалась Ника, подбирая с пола брошенную книгу. Мартин разглядел обложку. «Тошнота», та самая книга, которую покупала Лера.
— Тогда я у тебя его украду. Сокровище, удели мне полчаса?
Лера успела зайти в комнату и стояла, привалившись к косяку, переводя взгляд с Виктора на Нику. Мартин не заметил на ее лице ни одной эмоции.
— Сейчас. Что-то случилось? — спросил Виктор, застегивая рубашку.
— Да, мой припадочный брат залил водой всю ванную.
Мартина поражало, с каким безразличием эти девушки говорили о безумии Виктора. Он чувствовал это безумие ясно, как свое собственное, и прекрасно осознавал, какую угрозу представляет для окружающих. Неспроста он, несмотря на весь свой эгоизм, всю свою самовлюбленность, предпочитал топить себя в ванне — тяга к боли и изощренность, с которой он ее причинял, пугала его самого.
«Может быть Лера не понимает, но Ника-то должна… впрочем, кто знает, какие шрамы есть у его сестры», — подумал он.
Сегодняшний день оказался слишком длинным. Еще светило солнце, но Мартин хотел только одного — лечь в кресло и перестать чувствовать что-либо. И чтобы во сне была только теплая, бархатная темнота, без голосов, лиц и разноцветных вспышек.
Он не стал этого делать.
Виктору тоже хотелось спать. Укрыться одеялом с головой, закрыть глаза и провалиться в пустой сон, где ему не нужно будет тащить на себе груз своих ошибок и лжи. В желании Мартина была усталость, в желании
Виктора — малодушие. И оба не позволили себе забытья.— Ника, сходи на кухню, хорошо? — попросила Лера.
Ника, пожав плечами, вышла из комнаты, прихватив книгу и лежавшую на полу кофту.
Едва за ней закрылась дверь, Лера перевела взгляд на Виктора. Ее огромные, темно-карие внимательные глаза словно были наполнены столь желанной им обоим темнотой. Особенной, похожей на крепкий до горечи горячий чай.
— Слишком часто, — сказала она.
— Скоро все закончится, ты знаешь.
Лера кивнула и села на край кровати. Виктор лег рядом, положив голову на ее колени.
— Бедный мой, глупый, уставший братик… что тебе сказать, как тебе помочь…
Виктор закрыл глаза. Лера перебирала его волосы кончиками пальцев и молчала. Потом отняла руки и через несколько секунд положила пальцы ему на виски. В воздухе раздался резкий запах, в котором Мартин различил мяту, лаванду и камфору. Теперь ее прикосновения были ледяными и покалывали кожу, оставляя после себя легкое онемение.
В душе разливалось что-то теплое и густое, как мед. Это чувство было золотым и полнилось колючими искрами. От каждого прикосновения сестры оно становилось все ярче и отчетливее. Самым здоровым, самым человеческим из всего, что Мартин почувствовал сегодня, была эта любовь.
«Она знает о твоих приступах?»
«Моя сестра знает обо всем».
«И о Милорде?»
«Да».
«Ее не было в твоих условиях», — заметил Мартин.
«Ты ее не бросишь. Я знаю. Ты ведь не такой, как я».
— Тебе легче? — тихо спросила Лера.
— Да. Сегодня не так, как обычно. Послушай, зачем ты меня терпишь?
Мартин понял, что этот вопрос задан с единственной целью — чтобы он услышал ответ.
— Потому что ты мой глупый, потерянный братик. Потому что ты сделал нашу жизнь осмысленной, а еще потому, что ты оплачиваешь мой университет, — усмехнулась она. — А еще потому, что я всегда думала, что в мире, где я хочу жить, люди помогают друг другу.
«Меня ты за такое запер», — подумал Мартин. Вслух говорить не стал, чтобы не подавать идею.
Между тем резкий запах становился все мягче, а прикосновения почти перестали ощущаться. Разум Виктора мутился теплой, мутной дымкой. Создание переставало биться, дрожать и метаться от любви к ледяной жестокости.
— Потому что ты устал, и я тоже устала. Потому что мы живем в отвратительном, больном мире, и мы его дети, отвратительные и больные. Таким, как мы, нет места среди людей, такие, как мы, всегда будут где-то с краю, смотреть, как мимо протекает та жизнь, которой мы хотели бы жить, — Лера шептала эти слова, как заговор, продолжая гладить его по лицу.
Он не отвечал, отпуская измученное сознание и медленно погружаясь в сон, осторожно, как недавно в воду.
Мартин изо всех сил старался не поддаться этому теплому волшебству и не последовать примеру Виктора. Мысль поговорить с Лерой мелькнула и погасла — ему пока нечего сказать.
Наконец он почувствовал, что остался один. Виктор уснул, и скоро Лера встала, накинула на него одеяло и вышла, тихо закрыв дверь.
Он лежал, мучительно борясь со сном, и думал, что ему нужно время, и еще о том, что времени у него нет.