Милорд

Но он не верил. Знал, что каждый взгляд на нее давит на виски и отзывается болезненным, тянуще-шершавым чувством в горле.

Что на самом деле ему ничего не хочется так сильно, как придушить и закопать Нику под высаженным в ее честь безвременником. Что ему хотелось этого с той секунды, как за ней закрылась дверь, и с каждым часом это желание только нарастало, грозя в конце концов прорваться наружу.

А еще он знал, что даже если бы она вышла из спальни через час и отдала ключ — он все равно убил бы ее. Потому что Мартин и сама Ника могли сколько угодно не верить в его припадки, но он действительно не всегда мог сопротивляться тому, что родилось в момент убийства Мари.

Как и предупреждал Мартин. Все эти годы он представлял, как что-то злое и страшное рождается в его душе, и он топит это, топит в ледяной воде, как слепого щенка, еще не успевшего вырасти в бешеного пса. И все эти годы чувствовал приторный, тошнотворный привкус самообмана — он уже вырастил чудовище, и мог только ненадолго его придушить.

Но оказалось, что все его отчаянно-больное, светящееся бутафорским золотом нарциссизма сознание было недостаточной причиной для того, чтобы страдать по-настоящему. Зато угроза Лере, даже призрачный шанс, что кто-то заберет и ее, смел все преграды.

Припадок в театре прошел удивительно легко — ничего общего с пожирающим изнутри раскаленным безумием, которое сейчас рвалось наружу. Тогда хотелось убить. Уничтожить, изуродовать, превратить женщину, посмевшую перевоплотиться в его демона, в нечто безобразное и безымянное.

Но сейчас, с того мгновения, как Ника отказалась отдать, ему хотелось причинить боль. Больше, чем человек в состоянии вынести, больше, чем другой в состоянии причинить.

Пока он контролировал это желание. Но не знал, «пока» оно не поглотило сознание целиком, или «пока» он сидит на цепи.

Зато, кажется, Мартин знал точно.

— И что же ты предлагаешь делать, а? — зло спросил он, дернув цепь. — Ждать, пока ее убьют? Мартин? Мартин?!

Это произошло впервые. Первый раз в жизни Виктор в критический момент не смог докричаться до Мартина потому что тот уснул. Не потерял сознание, не ушел и не был заперт — он просто уснул в кресле, уронив руку с подлокотника.

…

Виктор спал, и Мартину не хотелось его будить. Не хотелось звать Нику, пытаться убедить ее отдать ключ — он действительно не знал, как поступить. Лучшим выходом было бы попросить Нику оставить ключ там, куда он сможет дотянуться, и сказать ей бежать. Он был уверен, что Виктор не будет долго думать, выбирая между местью и спасением сестры. В конце концов когда-то он не смог спасти Ришу, променяв ее на месть. И до сих пор не мог смириться с потерей.

Но он знал, что Ника не сбежит, а если и удастся ее убедить — скоро вернется.

Мартин не мог понять, чего же больше в ее любви — изуродованного, больного, заставляющего на грани с одержимостью цепляться за него, или другого — настоящего, светлого и такого большого, что то, уродливое просто не имеет значения?

Но как бы ему ни хотелось, он не мог поверить, что дело в настоящем чувстве. У него не было повода сомневаться в том, что Риша любила Вика — Мартин наблюдал эту любовь столько лет, смотрел на это чувство с его рождения и до сих пор наблюдал мучительную агонию, которая длилась, но никак не хотела оборваться.

И все же Риша сбежала. Сбежала, хотя Вик умолял ее остаться. Сбежала, хотя не могла не чувствовать, как бьется в судорогах его душа, непривычная к красным вспышкам.

Тогда Мартин был моложе и мягче. Он отпустил ее легко, не осуждая и даже внутренне не противясь ее уходу. Разве мог он что-то изменить, разве имел право принуждать девушку, которую любил как младшую сестру?

Он помнил, как смотрел ей вслед и думал, что Виктора теперь ничто не спасет. Что он проснется другим человеком. И что в жизни Риши насилия было слишком много — в семье, на улицах, даже в театре, куда она пыталась сбежать. Разве мог он тогда изуродовать насилием еще и ее любовь, заставив остаться?

Но теперь все было наоборот. Все, что Мартин тогда посчитал жестокостью, родилось снова. В новую любовь, так непохожую на прежнюю. Теперь Ника не покинет его никогда, как бы жесток Виктор ни был.

И Мартин точно знал, что стоит Нике отдать ключ — случится новый припадок, накатит новая волна безумной черноты. Сможет он спасти ее?

Он закрыл глаза. Там, в глубине сознания щерились красноглазые воспоминания о потаенных желаниях Виктора. Каждое отпечаталось будто на негативе, и Мартин видел ясно их все.

Самые мутные, блеклые, будто вымытые акварели, были связанны с Милордом. Контролируемая, спланированная жестокость, выплетенная манипуляция. Те, что были темнее и ярче дышали ненавистью и к Мартину. Виктор думал, стоит ли прикидываться, если можно подставить настоящего человека. Эти мысли были притушены горечью стыда.

Но самые яркие были незамутненным звериным безумием. Эта жестокость была безыскусна и вульгарна, в ней не было ни следа изысканного садизма, который предпочитал Виктор. Мартин читал эти образы и его тошнило — там не было ничего, кроме пыток, насилия и медленной, мучительной смерти.

Но страшнее всего были не картины, которые видел Мартин, а чувство, которое испытывал Виктор, когда они прорывались в его сознание. Это был горький, обреченный ужас и животная тоска, от которой ломило зубы и сводило горло подступающим воем.

— Что же ты будешь делать? — шепнула Мари. Проницательная Мари, появляющаяся ниоткуда в самый неподходящий момент.

— Не знаю, — признался Мартин. — Я… не знаю.

— Все ты знаешь, — грустно сказала она. — Пока он ее не убьет — не успокоится. И когда убьет… успокоится не сразу. Он ни за что не простит такого унижения, а девочка ни за что не станет думать головой. А еще ты знаешь, что ему нужно вернуться домой, потому что Лера ни в чем не виновата, и ему действительно надо решать свои проблемы.

— Я не хочу, — тоскливо признался он. — Почему я, можешь сказать? Мне… мне небезразлична эта девушка. Она больная, несчастная, но…

— Искренняя, котеночек, — подсказала Мари. — Мы все лжем друг другу, а единственная настоящая сумасшедшая говорит правду. Между прочим, она тебя тоже убивать не хочет, но ты ведь ее заставишь.

— Виктор тоже сумасшедший, — невесело усмехнулся он, пропустив болезненную шпильку.

— Меньше, чем мы с тобой, — серьезно ответила она. — Нам придется это сделать.

— Вот на этот раз спрятать труп будет невозможно, — Мартин встал с кресла и заходил по комнате. — А если… если… прятать, — он сделал неопределенное движение рукой, будто очертив человеческую фигуру, — надорвусь. И меня не хватит, даже если наклонюсь над проемом и горло себе вскрою.

Мари забралась с ногами на кресло и положила подбородок на спинку. Она молчала и хмурилась, поглаживая обивку.

— Если не можешь врать хорошо — ври плохо, — наконец сказала она.

— Он почувствует.