Милорд

И именно это не давало ей покоя.

Человек, которого она звала Милордом, говорил, что у него серые глаза, и глаза Виктора темнеют, когда он владеет сознанием.

Милорд не переносил света и закрывал глаза, когда приближал лицо.

А недавно он включил свет, и Ника поняла, что впервые видит Виктора с серыми глазами.

Это могло быть совпадением. В конце концов во время провалов в памяти Мартин часто вел себя странно, задавал странные вопросы и забывал даже ее имя. Но в этот раз все было иначе. Она смотрела на его лицо, которое он больше не прятал в полутьме. Его глаза, выражение, то, как он улыбался, говорил, то, как, задумавшись, рисовал что-то кончиками пальцев в воздухе — все было другим. Голос и интонации были другими. Виктор играл хорошо, но только до тех пор, пока безжалостный свет не попадал на картонные декорации и бутафорский реквизит.

И тот поцелуй два дня назад у дороги — в нем никакой любви не было. Что угодно было, жалость, может даже нежность. Но никогда еще, даже забыв ее имя, Милорд не забывал, что любит ее.

Она не знала человека с серыми глазами. Может, она ошибалась и очень хотела в это верить. Но слов не находилось даже для себя. Милосердной лжи для нее не было так же, как и любви.

Эта просьба, этот глупый, насквозь пропитанный театральщиной план с крестиком на груди — Ника прекрасно поняла, почему Мартин просил сделать именно так.

Он знал, что она не сможет выстрелить ему в голову и собирался нарисовать мишень, чтобы выстрел точно стал смертельным. Почему не нож, не яд, не удавка? Чтобы она не успела передумать, чтобы держалась от Виктора подальше?

План учитывал все — ее безопасность, ее решимость и возможно даже ее будущую судьбу — Мартин сказал, что стрелять надо когда он скажет, значит наверняка знал, как помочь ей избежать тюрьмы. Одного он не учитывал — она не хотела в него стрелять.

Все еще не хотела, даже если не было никакого Милорда.

Но, как и Виктор, Мартин забыл спросить ее, чего она хочет.

Раздавшийся в ванной звон металла об акрил разбил тишину. Ника вскинулась, прислушиваясь.

Виктор действительно отдал ей ключ. Она могла бросить его и уехать. Может, он даже смог бы сломать трубу, к которой был пристегнут. Она могла подбросить ключ и уехать ночью, пока он спит, и может он даже не стал бы ее искать.

Она не знала, что держит ее на самом деле — любовь, в которую она все еще отчаянно пыталась верить, а может исповедь Виктора и его просьба о помощи.

Ника обещала помочь ему. Обещала, потому что он сказал, что если она сделает все правильно — он умрет, а Мартин останется жить. В его жизни не будет больше никаких решеток, воспаленную, гноящуюся совесть вылечит время и морской прибой, и он наконец-то будет свободен.

Виктор обещал, и она верила, потому что не знала другой любви, кроме этой, изуродованной ложью и пустой надеждой.

Ей много хотелось бы сказать, но когда-то к ее родителям не попала глупая книжка со злым зеленым заголовком на обложке. И она молчала, старалась не сомневаться и не думать, что случится, если Виктор снова ей солгал.

Но у нее были слова. О вывихнутых пальцах, которые ей вправили в больнице — она врала, что на нее напали и ограбили, милиция даже искала нападавших. О крови на простынях. О том, как она в полумраке делала на спине Виктора длинные разрезы, смотрела в зеркало на его посеревшее лицо и мутные от боли глаза и ненавидела себя. До сих пор ненавидела. У нее было много слов, и она знала, что однажды сложит в их в единственно правильную фразу, которая принесет ей долгожданное облегчение.

Ника прислушалась. В ванной было тихо.

Она вышла из дома в серый душный сумрак, отошла к забору, где когда-то стоял сарай, раскрыла книгу, почти разломив пополам, и подожгла взметнувшиеся желтые листы.

А когда они догорели, усмехнувшись, опустилась на колени там, где начиналась полоска цветов, и разорвав пальцами тонкий слой дерна погрузила их в холодную землю.

Действие 13 Умеет делать больно

Жизнь одним глупцам мила, Что в ней видим, кроме зла? Грех — зачатье, плач — рожденье. Смерти страх, надежд крушенье. Джон Вебстер

Шмель медленно полз по белой заусенчатой балке, изредка вздрагивая прозрачными крылышками. Десяток других — мертвых — был выложен на перилах, словно на алтаре. Мартин никак не мог себя заставить выбросить их за границу беседки.

Сколько бы он не пытался восстановить беседку или хотя бы навести порядок, за ночь все разваливалось, покрывалось новыми трещинами и откуда-то бралась белая пыль — без запаха, сухая и шершавая, она укрывала беседку, проникала в дом и оставляла неопрятные пятна вокруг, похожая на раскрошенный мел, который когда-то позволял ему создавать.

Мари стояла у перил, брезгливо подобрав юбку. В другой руке она держала мундштук с незажженной сигаретой. Она смотрела серьезно, без следа прошлой манерности и наигранной истеричности. Мартин стоял напротив, привалившись к косяку, и с тоской думал, что совсем забыл — Мари все-таки вовсе не дурашливое привидение, от которого можно отделаться брошенным ботинком.

— Два дня прошло, — наконец сказала она. — Где же труп?

— Какая разница? Он сделал что хотел, и теперь сидит пристегнутый в ванной и ждет, пока за ним придут и все рухнет.

— А такая разница, — зло отозвалась она, — что если труп не найдут — это вызовет вопросы. Это позволит ему почувствовать безнаказанность. Представь, что он устроит, когда до него дойдет, что он может вечером, в людном месте зарезать кого-нибудь крошечным лезвием, извозившись в крови, залив ею парковку и соседние машины. И ему за это ничего не будет. Вот совсем ничего. Потому что он даже в забытьи соображает, как прятать улики.

— Ты что мне предлагаешь? — Мартин оглянулся на закрытую дверь. — Труп ему найти? Вызвать милицию? В газете про него написать?

— А раньше надо было думать, — Мари раздраженно тряхнула сигаретой, словно надеясь, что она загорится. — Я говорила — дай мне?! Говорила, что ты слишком жестокий и сделаешь все неправильно? Что нам теперь делать с изуродованным трупом, а? Твой-то друг не задумывается о таких вещах — о, он ведь больше ни о чем не задумывается, не так ли? Сделал — и теперь можно пристегнуться к стояку и дальше жалеть себя, потому что от него несколько лет назад сбежала мелкая профурсетка!

Она говорила и размахивала сигаретой у себя перед лицом, словно перечеркивая каждое слово.