Мистер Монстр

— Закрой глаза, — велела она.

Я закрыл, покорно дожидаясь, когда она сложит полотенца в биологически безопасный мешок и накроет свежими грудь и пах. Я не открывал глаза, пока она не разрешила.

Корпус женщины был вскрыт Y-образным рассечением: два разреза от плеч до грудины и один от грудины до паха. Верхнюю половину зашили, но нижнюю оставили, и внутри виднелся ярко-оранжевый мешок. Маргарет осторожно вытащила из брюшной полости тяжелый мешок, поставила на металлическую тележку и откатила к боковому столу у насоса с троакаром. Мама протянула мне теплую влажную тряпку и баллончик с обеззараживающей жидкостью, и мы принялись обрабатывать поверхность тела.

Обычно бальзамирование успокаивало меня, но на сей раз постоянно возникали какие-то мелкие детали, которые портили настроение. Например, ее запястья — покраснение исчезло, потому что в тканях не осталось крови, но они явно выглядели поврежденными. Они были связаны — и очень туго — в течение какого-то времени, местами кожа вообще отсутствовала, обнажая мышцы. Я представил это тело живым, представил, как женщина отчаянно пытается вырваться из пут. Она вертится, извивается, не обращая внимания на боль от вонзающихся в кожу веревок. Но не может освободиться.

Я вспомнил озеро, спокойное и пустынное, и отбросил мысль о борьбе.

«Я только обмываю ее, не больше и не меньше. Вот сюда еще нужно брызнуть и легонько потереть. Все спокойно. Все в порядке».

Кожа была гладкая, но повсюду виднелись порезы, струпья, волдыри. На вымытом теле это становилось гораздо заметнее, чем тогда, в озере; теперь я понимал, что вся жертва покрыта ранами, как жуткой россыпью конфетти. Чем их нанесли? Волдыри — явные последствия ожогов, места, где кожа вздулась и опухла, как хот-дог на гриле. Я прикоснулся к одному из них, ощущая шероховатую поверхность. Центр волдыря затвердел так, словно это мозоль или его жгли сильнее, чем по краям. Кто-то намеренно прикладывал раскаленный предмет к ее коже, снова и снова, в разных местах.

Кто-то мучил ее.

Теперь происхождение этих порезов и царапин, прежде казавшихся такими странными, становилось понятнее — она не сама поранилась, спасаясь бегством по лесу или пробираясь через густой кустарник, ее целенаправленно кололи и резали бессчетное число раз. По образовавшейся на некоторых ранах корочке я понял, что это длилось какое-то время; я посмотрел внимательнее, нет ли затянувшихся порезов, и нашел в разных местах несколько тонких белых шрамов. Чем нанесены эти маленькие ранки? Опасная бритва оставила бы длинный порез, если только не действовать очень аккуратно. Но я видел короткие шрамы, такие, будто ее кололи. Я поставил баллончик и тщательно обследовал одну из недавних ранок, раздвинув пальцами. Она была неглубокой. Я обследовал другую — крохотное отверстие на бедре. Оно оказалось глубоким и узким, как дырка от гвоздя. Я погрузился в воспоминания об утреннем сне, полном женских криков, и представил, чем бы воспользовался я: здесь гвоздем, здесь отверткой, здесь ножницами. Расположение ран выглядело беспорядочным, но какая-то система все же прослеживалась — разум, руководивший этими действиями, проверял разные инструменты, изучал, какой эффект они произведут. Вызывает ли гвоздь, загнанный в бедро, такой же крик, как и гвоздь, загнанный в плечо? Как гвоздь, загнанный в живот? Чего жертва будет бояться больше, когда ты придешь во второй раз, — раны, пронзающей мышцу, орган или кость?

— Джон?

Я поднял глаза. На меня смотрела мама.

— А?

— Ты в порядке?

Под хирургической маской я не разбирал выражения ее лица, но глаза казались темными, прищуренными, в уголках появились морщинки. Она была озабочена.

— Все нормально, — ответил я, беря баллончик и приступая к работе. — Устал.

— Ты же только что проснулся.

— Я все еще просыпаюсь. Ерунда, просто спросонья.

— Понятно, — сказала мама и вернулась к волосам.

Конечно, все было ненормально. Я представлял, будто сам наношу раны, которые видел. Передо мной лежала не старушка, мирно отошедшая в мир иной во сне, а женщина, погибшая жестокой, насильственной смертью, после бесчеловечных пыток и унижений. Это не успокаивало мистера Монстра, напротив, возбуждало. Он стал похож на акулу, почуявшую кровь в воде. На тигра, ощутившего запах мяса.

Я превратился в убийцу, который почувствовал присутствие жертвы, — не мертвой, а того, кто мучил ее. Я был убийцей убийц, и если в городе объявился новый, значит пришло мое время.

Я поставил баллончик на столешницу громче, чем хотел, и выскочил в туалет. Не мог больше здесь находиться. Стянул перчатки, швырнул в корзину, открыл кран и принялся пить из горсти. Сделав несколько глотков, я отер лицо рукавом и замер. Потом попил еще.

Я не должен допускать такие мысли.

«Я не убийца, — подумал я. — Убийца — мистер Монстр. А я тот, кто останавливает его».

Я испугался.

Но мне надо было возвращаться в морг. Я обязан узнать о теле все, чтобы лучше понимать, кто убил женщину. Но зачем? В ушах у меня снова зазвучали слова агента Формана: «Ты не полицейский. Ты не следователь». Мне не нужно изучать тело. Я мог вообще не обращать на него внимания.

Я вернулся в морг на автопилоте, ноги сами принесли. Окончательно решил уйти, но вместо этого достал свежие перчатки из коробки на столе.

— У тебя все в порядке? — снова спросила мама.

— В полном, — ответил я и взял со стола тряпку, воспользовавшись этим, чтобы получше рассмотреть порезы на руках трупа.

— С верхней частью мы закончили, — сказала мама. — Помоги мне посадить ее, нужно поработать со спиной.

Я взял тело за одно плечо, мама за другое, и вдвоем мы подняли его. Трупное окоченение прошло, и тело сгибалось свободно.

— О-о, — протянула мама, замерев.

Удерживать легкое пустое тело в полусидящем положении не составляло труда. Я посмотрел на руку мамы и увидел, что она прижимает кожу к спине трупа. Кожа двигалась как-то неестественно.

— Тканевый газ, — объявила она.

Маргарет повернулась и настороженно посмотрела на маму:

— Ты шутишь.

— Посмотри сама, — предложила мама и снова надавила на кожу.

Я присмотрелся: кожа свободно ходила над мышцами, словно они не соединялись. Это было плохо.

— Кожа проскальзывает, — пояснила мама. — Дезинфекция во время вскрытия приглушила запах.

Она наклонилась поближе, сняла респиратор, потянула носом и с отвращением отшатнулась:

— Ох, ужас какой. Клади ее, Джон.

В замешательстве мы положили тело. Тканевый газ был кошмаром бальзамировщика — он возникал под действием особо опасной бактерии, которая бурно размножалась в мертвых тканях и производила внутри тела дурнопахнущий газ. По запаху эту гадость обычно и узнавали, но иногда — как сейчас — запах заглушался химикатами, и тогда наличие газа определялось только по свободно ходящей коже, что и обнаружила мама, когда пузырьки газа отделили кожу на спине от мышц. Уже одно присутствие газа не сулило ничего хорошего, потому что вонь скоро становилась слишком сильной, чтобы ее скрыть. Она подрывала репутацию похоронного бюро, когда люди приходили прощаться с покойным. Но хуже газа были только производящие его бактерии — если они попадали на ваш стол, избавиться от них вы могли только с большим трудом. Если мы немедленно не остановим их распространение, бактерии со стола или с инструментов попадут во все тела, привезенные на бальзамирование. Это грозило погубить наш бизнес.

— Прекращаем работу и думаем, — приказала мама. — К чему мы прикасались?

— Резиновые перчатки, — начала Маргарет. — Скальпель, которым я разрезала мешок. Троакар.

— Всего один?

— Он был уже подсоединен к вакуумному насосу. Ящик с другими троакарами я даже не открывала.

— Я прикасалась к баллончику, трем тряпкам, расческе и шампуню, — отчиталась мама. — Джон трогал баллончик и тряпку.

— И дверную ручку, — добавил я. — И ручку туалета.

— И ты не снял перчатки?