Модэ

Он с первых дней сдружился с Сошей — из-за изувеченной своей руки он не мог ходить в дозор и целыми днями услаждал князей пением. Плачи и сказки, что он сочинял, князьям нравились, пару раз Ашпокай видел, как Вэрагна говорит о чем-то с Сошей, и обычно угрюмое, желтое лицо молодого калеки прояснялось, глаза блестели новой жизнью. «В этом Вэрагне живет сила, не меньшая той что во мне, — думал Ашпокай — он, кажется тоже Соруш, но с другим лицом».

Князь Хушан тоже слушал, как Соша поет — не так как Салма — странно, жадно, и не столько слушал даже, сколько смотрел, неподвижно, мертвенно. Он никогда не заставлял Сошу петь, но когда слышал его голос, то замирал как степная гадюка, исчезал весь, оставался только взгляд, и он смотрел, смотрел…

— У колдуна я просил три дня жизни,

Прогнал меня он прочь

У курганного бога просил я два дня

Не ответил бог.

О дне молил я богиню,

Отвернулась она…

Князь ты или холоп,

На земле простерся,

Иль в золото одет,

Дням твоим идет счет,

Твой известен удел…

Иногда вместе с князьями сидел и меднорожий Харга. Он глядел все больше на черные обрубки, что остались у Соши на месте пальцев.

Однажды Ашпокай увидел, как Хушан запустил пальцы в серые волосы Соши, и юноша не шелохнулся и не оборвал песни. «Это не в первый раз» — догадался молодой волк.

Салм, когда узнал об этом, только поморщился: «В мире всегда так: мертвое тянется к живому, зовет его, шепчет пустыми устами. Гнусно это и страшно — но ты не выкорчуешь гор, не повернешь реки вспять… И с этим ты ничего не поделаешь».

С того дня Ашпокай потерял сон. Сила рвалась наружу, просила выхода, и он грезил наяву — видел холодный поток, смывающий дюны и скалы, увлекающий за собой людей с их скудными пожитками. «Мы погибнем, если останемся здесь — думал он — все сгинем…».

Наступил месяц Тир — встала в зените звезда Тиштар, обещая скорое наступление дождливой и душной поры. Осень была незаметна в долинах князя Хушана. Трава все так же была желта, все так же с белых горных шапок веяло недобрым холодным духом. Единственный признак осени был в том, что еловые лапы стали клониться книзу, притом нижние чуть-чуть не доставали до земли.

«Если мы продержимся здесь до Михргана, придется зимовать у князя» — ворчал Шак.

Салм ничего не говорил на это. Последние недели бактриец изменился — лицо его выцвело совершенно, он стал сутул в плечах, дурно сидел на коне и, когда никто не смотрел в его сторону, ложился коню на спину и забывался. Он иногда сетовал на судьбу, за то что не стал настоящим ашаваном, и теперь Хушан заставлял его поступать дурно.

***

Это случилось за три ночи до Михргана. Ашпокай был пьян — он теперь всегда напивался, когда бывал в стойбище.

Он шел в темноте, покачиваясь на своих двоих, непривычно, медленно. Вдруг не стало звезд и тут же больно кольнуло под ключицой. Среди шатров ходили перевертыши. Пес бактрийца не появлялся последние дни и рыжие твари осмелели. На Ашпокая они даже и не глядели.

— Ууу… нежить! — Ашпокай погрозил им кулаком и двинулся дальше.

Вдруг из темноты выбежала девица, растрепанная, бесстыжая. Она обняла Ашпокая, тонкая, почти прозрачная шея ее коснулась его голого плеча. Потом она вдруг отпрянула, крикнула «Ай-яй, а я думала, ты мой жених!», и со смехом побежала прочь, и прежде чем исчезнуть в темноте, бросила через плечо еще раз: «Я думала ты мой жених!».

Ашпокай тихонько ругнулся ей вслед. Он чувствовал еще прикосновение ее кожи.

— Див! — позвал он коня по старой памяти, но тут же спохватился, смешался, и окрикнул другого своего коня:

— Ра-а-ашну-у-у! Пр-р-роклятье!

Он тихонько двинулся через лагерь, мимо спящих, безобразных, пьяных. Краем глаза он заметил недавнюю простоволосую девицу — она уже льнула к какому-то сонному парню, поглаживала его жидкую бороду и шептала что-то неразборчиво.

— Ра-а-ашну-у-у! — кричал Ашпокай зло.

Он прошел через все стойбище, набрел на пыльную тропу и двинулся прочь, под сизое небо. Исчезло вдали стойбище, темные скалы поднялись с обеих сторон. Скоро заболели ноги, непривыкшие к долгой ходьбе, но Ашпокай и не думал останавливаться. Непонятная злость гнала его вперед, по острым камням, он пережевывал пьяную свою обиду, он раскусил до крови нижнюю губу, и не замечал вокруг ничего. Когда же он пришел в себя, вокруг был сухой березняк. Под ногами чавкало — видно землю и траву размыли горные ключи.

Он нашел себе пустую корягу, похожую на колыбель, лег в нее и задремал. Последней ленивой мыслью было, что к утру он, пожалуй, замерзнет насмерть.

«Михра, Михра, где ты?».

Он думал увидеть перед смертью брата, он звал, просил, но ему явился Инисмей. Не Инисмей то есть — такого человека не было уже на земле, а только безымянный призрак его. Он стоял перед Ашпокаем и смотрел молча и с любопытством. Он не паршивел теперь, кожа его очистилась от коросты, и взгляд сделался ясным. Но Ашпокая он все равно раздражал.

— Чего пришел? — буркнул он. — Сгинь!

— Помереть хочешь? Замерзнуть хочешь? — спросил безымянный.

— И что с того? Дурно мне. Убирайся, трус.

— Прости меня, — прошептал безымянный. — Со своим именем я и позор свой сбросил. Я ведь теперь никто.

— Ну и ступай, — Ашпокай вдруг почувствовал что это, правда, и злиться на безымянного он не может.

— Я тебя предупредить пришел. Слышишь? Важное говорят, — и безымянный приложил к уху ладонь, будто прислушиваясь.

— Ничего я… — Ашпокай осекся, он действительно сквозь сон, услышал звук голосов и это были голоса настоящие. Что-то ужалило под лопаткой, сильно ухнуло в виски, и молодой волк проснулся окончательно.

Уже занимался рассвет — безымянный пропал, среди деревьев ходило сонное облако, тени всадников смутно проступали сквозь звесь. Их было не меньше десятка, но слышно было только двоих — один голос уставший, но немного взволнованный, принадлежал Хушану. В другом звучал хуннский говор, похожий на треск ломающегося хвороста. «Харга!» — догадался Ашпокай и осторожно, на животе, пополз в сторону всадников. Речь он различал с трудом, больно чудно она звучала. Он сразу узнал этот язык — язык заговорщиков, воров и убийц. На нем объясняются дунху и «молодые негодяи» на севере Поднебесной. В нем звучали самые гадкие и трусливые слова из всех степных языков и наречий.

— Когда мой народ подчинится народу твоему, Модэ сделает меня паралатом. Он обещал! — севшим голосом произнес Хушан.

— Мой господин Модэ дал слово, — отозвался Харга. — Ты станешь паралатом, князь-юэчжи.

— Хорошо. Я обещаю Модэ верную службу. Моя гривна и мой перстень, — тому залог.

— Золото? Чистое золото? — довольно каркнул Харга. — Когда дело будет сделано, он получит твои подарки.

На какое-то время замолчали. Ашпокай уже думал, что больше не услышит ничего, но потом Хушан заговорил опять: