Модэ
Шрифт:
— По нашим законам я не могу убить родственника. За это предают смерти.
— Не бойся, юэчжи, — прохрипел Харга. — У меня с собой много разных снадобий. Мы ему дадим такой яд, что он не умрет, но совершенно помутится рассудком.
— Тогда его придется убить как… — последние слова Хушан протянул со страхом и удовольствием, — как бе-ше-но-го же-ре-бца.
— Видишь? Это снадобье безумия…
— Эти желтые шарики? — в голосе Хушана скользнуло сомнение.
— Здесь десять порций. По одному толки шарики в порошок и подмешивай бивереспу в пищу каждый день. Поначалу изменения
— Он не узнает? Не догадается? — голос Хушана дрожал от нетерпения.
— Снадобье ничем себя не выдаст — ни вкусом, ни запахом.
— Не знаю, верно ли мы поступаем, друг Харга, — проговорил князь. — Но когда я смотрю на него… так он похож на меня, молодого… смелого… глу-по-го! Когда я смотрю на него, меня переполняет ненависть. Я ненавижу его молодость, его силу. Честность его ненавижу. Понимаешь меня, друг Харга?
— Понимаю князь, понимаю, — Ашпокаю послышался смешок.
— Полно. Договор наш крепок. Выпей со мной из одной чаши, друг Харга, и разойдемся. Скоро ли поворотишь назад?
— Сразу после праздника, князь, — сказал хунну, — мы встанем зимовьем за солончаками.
— Овец пришлю, коней пришлю, много тайменя пришлю…
— Тайменя не надо, мы рыбы не едим.
— Как знаешь, друг, как знаешь…
Голоса стали глуше, а потом и вовсе пропали, но Ашпокай еще долго не решался пошевелиться. А когда решился, то понял, что руки и ноги его закостенели от холода. Он поднялся и, пошатываясь, побрел по следам назад, к стойбищу.
В уме он снова и снова повторял слова заговорщиков на разный лад, на разных языках — и на разбойничьем, и на степняцком и на горском. Он не мог позволить себе забыть ни единого слова. «Дойти бы, — шептал он, с трудом переставляя ноги. — Дойти бы…».
***
Сумерки. Юрта, что стоит на отшибе, в темноте. Красные всполохи на ветхих войлочных стенках. Фигура Салма, черная, значительная возвышается над караванщиками, и над молодыми волками. Вэрагну привел сюда Соша. Едва князь-бивересп зашел под полог шатра, Соша тут же сел в темном углу, положив на колени кожаный сверток.
— Зачем ты меня сюда привел, друг Соша? — Вэрагна посмотрел на ватажников с неприязнью. — Эти дурные люди служат моему дяде! Что нам здесь делать?
Юноша молчал, уставившись зло на сверток. На свертке были какие-то знаки, непонятные князю. Вэрагна встревожился.
— Князь, — начал Салм, — я знаю, ты меня держишь за простого разбойника.
— А ты разве не разбойник? — произнес Вэрагна, дернув брезгливо плечом.
Салм опустился на колени, и оттянул левой рукой ворот:
— Ты видишь на мне знак огня? Я когда-то был ашаваном. Сядь, Вэрагна Мобед, нам нужно поговорить.
Вэрагна недоверчиво посмотрел на бактрица, но все же сел напротив него.
— Верь мне, князь, — громким шепотом говорил Салм, — на самом деле я лекарь, а не налетчик, и я пришел чтобы снять бельма с твоих глаз.
— Бельма, говоришь?
— Твой дядя замыслил против тебя недоброе. Он хочет тебя отравить.
— Врешь! —
Вэрагна сжал кулаки, и выпятил грудь. Еще немного, и он бросился бы на бактрица.— Я не вру никогда. Моя вера это запрещает. Твоя вера это запрещает.
— Ты можешь это доказать?! Где подтерждение твоим словам? Я давно знаю князя Хушана и не могу в нем такое подозревать!
— Доказательства ни к чему, — произнес спокойно Салм. — Ты и так все видишь. Вэрагна по прозванию Мобед не может не видеть.
— Не понимаю. Ничего. Соша! Зачем ты меня привел?
Соша молчал.
— Рассуди сам, князь, — говорил Салм неспешно, — сам посмотри на Хушана. Он впал в разврат и стяжательство. Он смотрит на тебя с завистью. Разве мобед может вытерпеть такое от своего родственника?
— Говори… Говори… — Вэрагна злился, сжимал кулаки, но он уже верил вполне этому странному человеку.
— На празднике весны ты станешь паралатом, — произнес Ашпокай, — степные князья посылали к тебе гонцов а хунну их всех убили. Дядя твой про это знает. Он принимает этих хунну как дорогих гостей. А они подосланы, чтобы тебя извести.
— Это послы шаньюя Тоуманя, — проговорил Вэрагна.
— Нет, тебе отвели глаза, — сказал Салм. — Это люди темника Модэ. Их вожака — Харгу, я знаю хорошо… князь Хушан тоже знает Харгу. Они с ним в сговоре.
Ватажники переглянулись. Шак сплюнул в сторону, сотворив в воздухе защитный знак.
— Дядя дурно поступает, это верно — взволнованно говорил Вэрагна — я помню его другим. Прежде ему служили настоящие витязи, — не та падаль, что теперь крутится возле него. Горный край богат особо не был, но и не голодал. Я часто бывал здесь весной. Мы с дядей на оленей охотились… там, на солончаках… Но потом… После смерти отца моего с дядей что-то стряслось. Он стал подозрителен и завистлив, мало-помалу витязи стали от него уходить. А на их место появились эти… Уж не знаю, из каких пустошей они пришли, но Хушан говорит, что им он верит больше, чем другим. Больше даже, чем мне.
— Вчера утром юноша Ашпокай услышал, как они договариваются убить тебя. После праздника Михргана, Хушан начнет подмешивать тебе в пишу снадобье. От него ты сойдешь с ума и тогда он сможет убить тебя по степному закону.
— По закону! — повторил Вэрагна.
— Тебе нужно бежать, здесь ты как в западне, — Салм повернулся к очагу, и стал раздувать угли. Кончался хворост, и жар слабел.
— Бежать? Как?
— Мы здесь, чтобы защитить тебя. От Харги… и от Хушана. Мы проводим тебя в безопасное место. Оттуда ты отправишься на собрание князей.
— Если ты не станешь паралатом, — проговорил Ашпокай, — если ты здесь, сейчас, откажешься бежать, я тебя убью. Сам. На месте. Я не стану ждать, когда это сделает Хушан.
Наступило молчание. Салм подул на угли, но его дыхание уже утратило связь с огнем, очаг потемнел и наступили сумерки.
— Родовые знаки меня выдадут, — произнес, наконец, Вэрагна — далеко мы не уедем.
— Татуировки твои мы сажей замажем, оденем тебя в простую рубаху, — сказал Шак. — Когда мы будем в безопасности, ты получишь двух коней и немного медных украшений. Ты сможешь добраться до верных тебе людей.