Молчуны

– Да откуда ж я знаю?! – внезапно разозлился Петрович. – Их иногда увозят куда-то. Что они там делают, мне не докладывают! Наше дело работу работать, а уж за размножение молчунов пусть кто-то другой отвечает.

Павел замолчал. Он никогда не боялся задавать вопросы, как боятся многие, стараясь не прослыть дураками, наоборот, он считал, что дураки не задают вопросы. Но в данной ситуации спрашивать у Петровича что-либо о природе молчунов не было смысла – тот и сам ничего не знал.

Петрович показал Павлу цистерны, куда каждую смену нужно засыпать биоконцентрат, и требуемый уровень воды, чтобы развести сухой порошок и превратить его в питательную смесь. Потом завел его в санитарный отсек, где утилизировались органические отходы молчунов.

– У них все на потоке! – хохотнул он в наушниках. – Питание им заливают сверху. Дерьмо по команде выводят снизу. Говорят еще, что им цветные сны показывают, чтоб не скучно было. Прям не жизнь, а красота!

Павел вздрогнул. Он давно привык к внутренней душевной стабильности, и внезапно накатившая ярость пронзила его подобно электрическому разряду. Скотина чертова! Тебя б туда. Чтоб жратву в пасть заливали и дерьмо из задницы отсасывали. И чтоб ты по полсуток педали крутил. Вот бы я посмотрел потом, как ты жизни радовался, с холодным бешенством подумал Павел.

– А вы сами-то молчуна видели? – резко оборвал он словоохотливого напарника.

Тот споткнулся на начатой фразе и обиженно замолчал.

– Сам не видал – не положено. Сферы открывать нельзя: молчун помрет сразу. Ему наша атмосфера вредная. У них там свой воздух внутри. Они ж мутанты, дышат специальной смесью.

– А если молчун заболеет или умрет?

– Так сфера сама все и определит. Если чего случись, она себе тихонько в дальний отсек и поползет. А там или вылечит молчуна, или нет. Потом их забирают.

– Кто?

– Так служба специальная. Раз в месяц ездют. Привезут новых молчунов, заберут мертвых. Или отбирают живых для отдыха. Мне почем знать. Я не при делах, служба сама все делает. Мое дело молчунов кормить и перезагружать, а что там дальше творится у меня голова не болит, – снова рассердился Петрович.

Павел вздохнул. В итоге, ничего нового и полезного он не узнал. И даже не увидел молчуна. Он принял небольшую продолговатую панель из рук Петровича и стал ее изучать.

– У нас новые редко тут, – тихо прошуршал голос Андрея в шлеме, – фабрика древняя. Молчуны пашут двенадцать на двенадцать. Говорят, на других фабриках молчуны больше вкалывают. Типа, восемнадцать на шесть. Доказали, что для них это полезнее. Только там вроде они мрут быстрее, – закончил он.

– А кто говорит? – повернулся к нему Павел. Петрович зашел в санитарный отсек, и Павел решил воспользоваться этим и расспросить Андрея.

– Раз в месяц контролят нас. Главный у них за нашей фабрикой смотрит. Смотрящий, короче. И с ним толпа: врачи, биологи, охранники, еще кто-то. Мне как-то один охранник шепнул, типа, у нас тут все спокойно. А фабрика на севере – суета сплошная. Они туда сменных молчунов постоянно таскают.

– Ну-ка мне! – прикрикнул на племянника внезапно вынырнувший из – за угла Петрович. – Хватит трепаться! Это все сплетни! Я вот сдам твоего охранника за болтовню куда следует!

И Андрей сразу сжался, отодвинулся в сторону. Павел решил, что поговорит с парнем при случае, когда смотрителя рядом не будет. Еще решил быть аккуратнее в разговорах с напарником. Было ясно, что тот делу предан и перед начальством подобострастен – будет стучать.

Павел положил руку на сферу – она подрагивала, будто дышала. Ему представилось, что внутри нее, словно в синтетической утробе, гигантским эмбрионом шевелится живое существо, подключенное к системе извитой искусственной пуповиной. В безопасности и сытости. Но если у эмбриона есть надежда вырваться из утробы матери, чтобы жить, то молчун вырвется из этого механического нутра только, чтобы умереть. Павел закрыл глаза и прикусил губу. Это его восприятие, его мысли. И не стоит пытаться приписать их неизвестному созданию, которое, возможно, вообще не думает. Пассивное поглощение биомассы и контролируемое выделение отходов – это, возможно, все, на что это существо способно. К черту эмпатию, рассердился на себя Павел. Глупо испытывать сострадание к чему-то неизвестному, что в твоем сострадании, скорее всего, не нуждается. Сам ведь только недавно морщился от неуместного всенародного чувства вины перед молчунами. У них изменен геном, то есть, это даже не люди в буквальном смысле.

– Ну так ты это… Сегодня ночью уже давай, приступай к работе. В аптеке нашей есть стимуляторы, чтобы не спать, и успокоительное, чтоб спать. А то у меня иногда бессонница, чтоб ее, – проворчал Петрович. – Андрейка тебя полночи подстрахует. Молодой еще – здоровья много. Только ты с ним разговоры ненужные не разговаривай, – погрозил он пальцем, – знаем мы вас, городских. Больно умные! А горе-то все от ума. Мать вон Андрейкина от него и померла, царствие ей небесное, – Петрович размашисто перекрестился, и этот жест человека в гермошлеме показался Павлу таким смешным, что он еле удержался, чтобы не расхохотаться. Он отвернулся и подавил смех кашлем.

– Больной что ли? – строго спросил напарник, и Павел резко покрутил головой, так и не поворачиваясь к нему.

– А то смотри. Больным у нас нельзя. Кто смену за тебя будет работать? Так-то.

Они еще ходили некоторое время по фабрике, и Павел все больше погружался в нехитрые обязанности смотрителя. Несколько раз на панели мигала красная кнопка с указанием ряда, Петрович нажимал на нее, и длинный рукав с нанизанными на него сферами плавно уплывал в темноту своей соты. А с противоположной стороны распахивалась другая сота, чтобы извергнуть из себя рукав со свежими молчунами, упакованными в плотною скорлупу сфер. Павел полностью отстранился от своих мыслей о молчунах, выслушивая Петровича и задавая только технические вопросы. Было проще считать, что судьба, наконец-то, предоставила ему шанс прожить какое-то время так, как он всегда хотел – в одиночестве, вне мыслей и поступков других людей, без суеты того круга, по которому ему приходилось бегать всю свою сознательную жизнь. И он твердо решил от этого шанса не отказываться.

Глава 7

Ляля стояла в вестибюле госпиталя, с тоской бросая взгляды на зеркальные двери выхода. Надо было собраться с духом и выйти. Но мысль покинуть сухое тепло и провалиться в плотную стену льющихся сверху потоков воды вызывала отвращение. Да и дома ее никто не ждал. Было довольно поздно, и, наверно, уже совсем стемнело, хотя в городе говорить о темноте не приходилось – его всегда распирало от электрического освещения. Иногда Ляле казалось, что город – всего лишь игрушка в руках ребенка, страшащегося темноты, и этот ребенок жмет на все кнопки, заставляя игрушку светиться и двигаться, чтобы отпугнуть призрачного монстра. А иногда она думала, что этот монстр действительно где-то есть. Ляля ощущала его присутствие в постоянном пронизывающем ветре, в подрагивающих поверхностях луж, в перегнившей бурой траве, в низких удушающих облаках. Тянется он на тепло человеческого тела, на пульсирующую в сосудах кровь и, дотянувшись, высасывает все досуха. И не напугать его искусственным светом. Она каждый раз с досадой убеждала себя отринуть все эти потусторонние штучки и твердо придерживаться научного подхода, но ощущение сгущающегося зла не исчезало.

Она, наконец-то, вышла на улицу и ахнула: дождя не было и даже туман рассеялся. Нудный шелест низвергающихся струй пропал, и почти абсолютная тишина резала ухо. Ляля запрокинула голову, но в свете электрического сияния рассмотреть небо было невозможно. Капюшон сполз с головы, и она ощутила, как легкая прохлада пробирается под затылок и пощипывает разгоряченную шею. Ляля завернула за угол и замерла. Среди яркого раздражающего освещения зона парковки была черной дырой. Тьма расползлась удивительно ровно, будто кто-то очертил круг циркулем и закрасил его черным цветом. И чернота не была немой. В самом центре тьмы что-то ритмично хлопало. Хлоп, хлоп, хлоп… Ляля поймала себя на мысли, что отсчитывает удары. Она вдруг представила, что там ждет тот самый монстр – высматривает людей на свету и зазывно похлопывает когтистыми лапами – авось, кто переступит линию и войдет в круг, но тут же спохватилась и сердито приказала себе перестать заниматься ерундой. И все равно – от мысли, что ей придется ступить в черноту, сердце заколотило в ребра с такой силой, что Ляля прижала руку к груди. Когда она в последний раз видела неосвещенное пространство?

Она крепко сжала сумку. Шагнула вперед. Переступила черту и резко остановилась. После яркого света глаза слепило, а небо… Небо в темноте тянуло взгляд на себя, и Ляля сразу увидела черный купол, с которого перевернутым ковшом свисала Большая Медведица. Как в детстве… Звезды мерцали так спокойно и торжественно, что Ляля закусила губу, чтобы не расплакаться.

Прежний легкий стук раздался совсем рядом, и она поняла, что хлопает автоматическая крышка стоящего рядом мусорного утилизатора, в котором что-то застряло. Ляля подняла крышку и с каким-то бешеным наслаждением загнала ее на место. Утилизатор затих. Она снова бросила взгляд на небо, но тут боковым зрением уловила движение. Огромная треугольная тень, еще более темная, чем вся окружающая тьма, плавно текла прямо на нее. Ляля дернулась назад, попыталась выскользнуть из черноты, но сзади к ней резко прижалось, обвило, стянуло тугими путами нечто. Не крикнуть: губы сжало чужим плотным давлением. Черный треугольник был все ближе, ближе и ближе… Он навис, скрыл даже звездное небо. Сейчас высосет кровь, подумала Ляля и потеряла сознание.